?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Шелкопряд. Главы 12 - 13

Субботняя порция в пятницу. К сожалению, три главы выложить не получается - слишком много текста, формат жж не позволяет. Я честно подготовила все три главы, но ничего не вышло. Да, меня спросили,почему я выкладываю книгу, если она продается на Амазоне и у кого права на нее. Права на книгу находятся у меня, так как ни с одним из издательств в России я договор не подписывала. Хороших выходных!
*****************
Глава 12

— Катя, ты собираешься вставать? То, что ты благородно отказываешься делить со мной постель, чтобы не дышать на меня перегаром, и ложишься спать на диванчике в коридоре, я еще могу пережить. Но субботние часы в конюшне — это святое. Поторопись, душа моя. Негоже в субботу спать до полудня.

Голос мужа звучит как через вату. Нет, не вату. Вата — она же мягкая, обволакивающая. А у меня в голове идет полномасштабный ремонт. Евроремонт, кажется, это называлось в девяностых, когда я уезжала из России. Типа снять к едрене фене старый линолеум и положить вместо него узорчатый паркет, сменить отбитый допотопный кафель на модную итальянскую плитку, поставить в кухне вытяжной шкаф, что там еще? В любом случае, все это сопровождалось душераздирающим грохотом, треском дрели и стуком разнокалиберных молотков. У маминой подруги такую красоту делали. А я не работала тогда и следила за тем, чтобы строители ничего не уволокли из квартиры. Потом два месяца спать не могла по ночам. Гул в ушах стоял.

Вот у меня в голове сейчас такой евроремонт. И дрель голосом Эрика буравит мой мозг и требует немедленно встать. И не заткнуть ее никак, не вырубить электричество. Др-р-р-р! Вставай! Тр-р-р-р! В конюшню... Та-та-та-та-та!... Шанталь к подружке забросишь? Штр-р-р-р-ртш!.. У меня есть полчаса всего!.. Катя!

Я с трудом разлепила глаза. Что-то нестерпимо защипало, как-будто в лицо бросили горсть песка. Провела рукой — черное. Тушь. Я вчера не смыла тушь, а у меня страшно чувствительные глаза. Это значит, что сегодня буду как кролик.

А что же было вчера? Какие-то мятые, обгрызенные обрывки, которые никак не складываются в единое целое. Вот мы с Зойкой заходим в бар. На ней зеленые колготки и пончо. Вот сидим за столом и пьем мохито. Это помню. Вот мы разговариваем об отпуске. Кстати, надо сегодня срочно взять билеты, иначе мы вообще никуда не попадем — такой-то толпой. Потом начался концерт... Потом... Потом... Эта челка, руки горячие, у него такие необычные глаза... злые и холодные... пока не улыбается. И губы шершавые... Точно, бутылка вина, мужчина, который пригласил меня танцевать. Марк. Фотограф из Нью-Джерси. Марк.
— Катенька, тебе плохо? Кофей подать?

Я окончательно проснулась и села на кровати. То есть не на кровати, на диване в коридорчике. Беспомощно оглянулась по сторонам. Нет, мне это не померещилось, не приснилось. Я действительно спала, как есть — все в той же серебристой блузке и черных штанах, — в нашей прихожей, накрывшись старым Эриковым плащом. Дожила. Спину нестерпимо ломило, ноги затекли, и дико чесались глаза.

— Кофей, Катенька? С булочкой?

Кофей, конечно. Что ж еще. У всех кофе, а у нас кофей. Мы же по-другому не умеем. У нас всегда с оборочками и с кринолином. Другой бы хоть спросил, что случилось и почему жена в таком виде домой пришла. А этот — нет. Сейчас кофей принесет в кофейнике каком-нибудь, и чашечку крошечную поставит, и щипчики для сахара положит.

Не дожидаясь моего ответа, Эрик уходит, чтобы сделать кофе. А я сижу и мучительно пытаюсь понять, что это было. Как могла я так напиться? Немного же вроде было. Бокал мохито и полбутылки вина. Ну хорошо, мохито крепкий был. Крепковат, так скажем. А я вечером ничего не успела поесть. Детям и Эрику оставила равиоли, а сама торопилась к Зойке.

Окей, мохито и вино. И что с того? Я вообще-то пью очень мало и нерегулярно, и навыка у меня нет. Но не настолько же. Дело в этом парне. Как его? Марк. Мы танцевали. И целовались, кажется, и что-то еще было. Что-то, что меня тревожит. Даже не тревожит, чешется. Нет, это глаза чешутся, а в висках стучат тысячи отбойных молотков. И еще тепло такое разливается, как от рук его.

Внезапно в голове становится светло, словно кто-то включил огромный прожектор. Даже боль прошла. Я поймала за хвост это ускользающее, непонятное ощущение, мучавшее меня те пятнадцать минут, что Эрик пытался меня разбудить, и превратившее весь вчерашний вечер в гнусный фарс с чудом не состоявшимся адюльтером. Я же хотела этого парня! Я все вспомнила. И то, как он дотрагивался до моей шеи, и как шептал мне на ухо, что я восхитительна, и как мы танцевали, и как меня повело. Не повело — унесло. Это не от вина я опьянела и не от мохито. И не от джаза роскошного, не от музыкантов Питера. Это я от его рук опьянела.

Я, Катька Соловьева, вся такая правильная, вся дистиллированная, через очистительные фильтры пропущенная, которая за двенадцать лет брака даже помыслить не могла ни о ком другом, захотела совершенно чужого мужика. Прямо там, на танцполе, или как там это называется. И начни он там меня раздевать, я бы не сопротивлялась.

Зато Эрика приревновала, ага. Прямо исстрадалась от собственных переживаний, от приторного чувства жалости к самой себе, преданной и покинутой жене.
А сама-то? Да какое там «сопротивлялась»? Я как под увеличительным стеклом увидела свою руку за ремнем его брюк, свою грудь, прижимающуюся к его крепкому, жилистому телу. Ну не грудь, хорошо, намек. Абрис, как бы сказал муж мой эстетствующий Эрик. Я ж не Зойка. Это у нее грудь, а у меня —абрис. Неважно. Что было, тем и прижималась.

Сейчас еще хорошо бы перчику добавить, как в любовных романах пошленьких в обложках мягоньких... «Ее бордовые вишенки набухли, и по телу разлилась сладкая истома. Ее лоно жаждало новых открытий. Он дотронулся губами до алебастровой кожи, и она лишилась чувств от наслаждения».

Меня затошнило. Не от вина вчерашнего, от себя самой. Психосоматика называется. Подошедший в этот момент Эрик каким-то внутренним чутьем уловил, что сейчас произойдет, и прежде чем содержимое моего желудка, крупно посыпанное тёртыми тараканами из головы, полилось на пол, успел подставить поднос. На подносе стоял серебряный кофейник и маленький открытый чайничек с молоком. Вот туда и выплеснулась желто-зеленая желчь. Фонтаном.

Эрик мужественно держал поднос, пока меня сотрясали спазмы. Затем поставил его на пол, помог мне подняться и отвел в ванную комнату, где умыл как ребенка. Потом снял с меня всю одежду и засунул в душ, где собственноручно помыл меня мочалочкой, закатав до локтей рукава фиолетовой водолазки. И все это — молча, не говоря ни одного слова. От этого мне было еще хуже. Лучше бы он наорал на меня, что ли. Но он молчал и совершенно спокойно промакивал мое тело полотенцем, аккуратно и совершенно механически, как если бы перед ним был манекен.

— Эрик, прости меня. Я вчера напилась как свинья. Даже не помню, как доехала до дома! — Я жалобно смотрела на него и ждала реакции.
— Бывает, — совершенно бесцветным голосом ответил муж. — Таксист позвонил в дверь и попросил тебя забрать. А ты и не сопротивлялась. Скандалить ты начала уже дома. Заявила, что никуда не пойдешь и будешь спать здесь. И чтоб я к тебе не прикасался.
Меня как пчела ужалила. За что ж я его так?

— Катенька, надень халат и выходи. Я уберу там... поднос... и мне надо уезжать. — Он дежурным жестом потрепал меня по плечу и вышел из ванной.
И тут я услышала телефонную трель. Через минуту Эрик вернулся.

— Цое. Тебя. Катя, не затягивай, у меня 15 минут есть.
Я бессильно кивнула головой, облокотилась о ванну и протянула руку за телефоном.
— Катя? Жива? — голос Зойки звучал очень по-деловому, без всяких предисловий и расшаркиваний. — Есть чем записать?

— Что записать? — тихо переспросила я, уже зная, о чем она.
— Тогда запоминай. Кать, я опаздываю, мы с Полом сегодня на аукцион едем.
И, не давая мне вставить ни слова, она продиктовала телефон.
— Он очень просил позвонить. Я твой телефон не давала, конечно же. Сама решай. Все, Катюха, до завтра. Билеты закажи! Целую, роковая женщина!
И повесила трубку.

Я присела на пол, прямо на мягкий салатовый коврик. Руки дрожали, в горле першило, а глаза нестерпимо чесались после вчерашней туши. И еще болело все нутро. Болело и жгло. Какое-то крутое, бурлящее варево из стыда за себя, обиды на Эрика — за что, спрашивается? За серебряный кофейник и шипцы для сахара? — и животного, до ломоты в костях, желания увидеть еще раз этого мужика и... И испытать что-то. Хоть что-то, но испытать. Я ж могу испытывать, оказывается. Я. Могу. Испытывать.

Я не думала долго. Вообще не думала. Нет, вру, мелькнула идиотская мысль записать этот телефон кроваво-красной помадой наискосок на зеркале, как в пошлом американском вестерне, где девчонка в черных замшевых ботфортах и миллиметровой юбочке оставляет случайному парню после ночи любви свои координаты. И фоном — смятые простыни, обшарпанные стены дешевого мотеля, бутылка кока-колы и гамбургер на столе, распечатанная упаковка презервативов и обнаженный торс крепенького латиноамериканского парнишки, валяющегося прямо в джинсах и ковбойских сапогах на кровати.

Девочка пишет помадой телефон и, не прощаясь, уходит. Парень задумчиво смотрит на зеркало и стряхивает пепел в стакан с колой на тумбочке. Камера берет крупный план и медленно отъезжает назад...

Может, я та самая девочка? И мне нужен этот гнусный мотель где-нибудь на трассе, где рядом только заправка и салун? И слоноподобная тетка в шлепках и розовеньких шортах в мелкий рубчик, обтягивающих шарообразную огромную попу, наливающая неразбавленный виски грубоватым небритым дальнобойщикам в клетчатых рубашках и кожаных жилетках. И дальше, после той безумной ночи, — только дорога, присыпанная сизой пылью, и чахлые кустики мелькают за окном, и часами никого.

Ни одной машины. Только ты, и этот парень за рулем, и терпкий запах его сигарет, смешанный с потом, и руки на руле, и джинсы лопаются по шву, и теперь — еще сутки, до следующего мотеля... Ты хотела уйти, но оставила номер телефона на зеркале, сама не зная, зачем. Вышла из номера, хватанула стопарь виски у барной стойки под жизнерадостный гогот отдыхающих перед рейсом работяг, подумала немного и вернулась к нему.

И у вас впереди только дорога. А потом жгучая ночь — в новом мотеле. И снова смятые простыни, и криво прибитая лампа на потолке. И хлипкая кровать трещит под его мощными толчками , и ты понимаешь, что забыла побрить ноги, и он даже поленился снять твой старенький лифчик, и лак на ногах облупился. Но ему все равно — он свое получил. А тебе — и подавно...

Боясь передумать, я набрала номер. Пальцы дрожали и никак не могли попасть на цифру «3». С третьего раза получилось.
Он снял трубку сразу.

— Марк.
— Марк, это... Это Катя.
Только бы не стошнило опять. Подкатывает к горлу волнами. Только бы не передумать.
— Кейт! Катя, вы? Катя, когда мы увидимся?
— Марк, я хотела сказать... Я решила, — вдох, выдох, зубы стучат, как у полоумной, и дыхание сбивается, — Марк, я хочу вас... вам сказать... Марк, я ошиблась. Мы не увидимся. Извините меня.

Повесила трубку.
Ну и что ты сделала, мадам Лихтман? Зачем звонила-то? Молчишь? Ты же прекрасно знаешь, зачем. Себе доказать. Себе-себе, кому же еще. Раз все для себя решила, могла бы и не трезвонить. Мало ли, у кого что в баре по пьяни бывает. У него и номера-то твоего не было. Ты же вчера еще ему сообщила, что замужем и любишь мужа. Сегодня-то какого черта этот фарс, а?

Зачем звонила — знаешь, Катюха? Знаешь, старуха. И не ври себе. Это не у Эрика — это у тебя все должно быть правильно. Это ты для себя сделала. Срываешься на Эрике, бесишься от его пластмассовой стерильности, а сама что, лучше? Галочку поставила, отметку себе в дневничок. И запись для родителей.

«Уважаемая Татьяна Михайловна! На уроке физики Катя вела себя плохо и бросалась в мальчиков кусочками хлеба. А потом укусила Уточкина в плечо. После выговора, сделанного директором школы, успокоилась и извинилась. Тем не менее прошу явиться в школу для разговора о ее дальнейшей судьбе. Дата. Подпись».

Глава 13

— Мама, мы ласты взяли? А очки? Мама, а в Лоро-Парк мы пойдем снова? Туда, где попугаи? — Алекс теребил меня за руку и требовал немедленных ответов. Мы стояли в длинной очереди на таможенный досмотр. Прямо перед нами тучный, обильно потеющий мужчина планомерно выкладывал на движущуюся ленту содержимое своих многочисленных карманов — кошелек, ключи, несколько записных книжек, какую-то плоскую металлическую коробочку.

Затем он с тяжелым вздохом нагнулся. Расшнуровал ботинки и тоже поставил их в отдельный короб. Пахнуло несвежими носками и еще чем-то кисловатым. Меня замутило. Я вообще очень плохо переношу самолеты. Не то чтобы мне было страшно. Но это то самое ощущение потери контроля над ситуацией, которого я всячески стараюсь избегать в повседневной жизни. Поэтому уже за несколько часов до полета меня накрывает состояние безотчетной тревоги, которое не заглушить ничем. В день вылета я даже есть не могу. Отсюда и реакция на запахи. Во рту с утра ни крошки не было, а тут — такое амбре.

И еще Эрик куда-то запропастился вместе с Шанталь. Пошли посмотреть магазины и пропали. Мы заняли очередь, народу все прибывает, а их нет и нет. Что за характер? Всегда все в последний момент.

— Мама, ну ты точно уверена про ласты?
— Алекс, погоди минуточку. Видишь, мама занята. — Зойка по обыкновению взяла бразды правленияв свои руки. — Даже если мы что-то забыли, то докупим на месте.
Несмотря на прохладную погоду, она была наряжена совершенно по-летнему. Тоненькие леггинсы, босоножки и длинная полупрозрачная туника сочного аквамаринового цвета с какими-то летящими не то птицами, не то бабочками.

Зойка и сама выглядела как экзотическая птица на фоне немарко одетых канадских дам, не заморачивающихся на тонкостях сочетания цветов и фасонов. В гудящей отпускной толпе превалировали джинсы, кроссовки и широкие ветровки. А тут Зойка в тунике. Офицер, проводящий досмотр, увидев ее, на мгновение позабыл о толстяке с остро пахнущими носками и, расплывшись в блаженной улыбке, беззастенчиво разглядывал мою подругу.

Зойка, довольная произведенным эффектом, кокетливо поводила плечами и рассеянно гладила по голове притихшего Алекса. Мой крутокудрый белоголовый мальчик, позабыв про ласты, достал из кармана несколько игрушек из киндер-сюрприза и с упоением расставлял их на ленте в ожидании нашей очереди.

Наконец к нам подбежал запыхавшийся Эрик, волоча за руку упирающуюся Шанталь, которой, судя по всему, совсем не хотелось уходить от ярких витрин.
— Дамы, извините нас. Шанталь положила глаз на женские сумочки из красной кожи. Еле увел.
Зачем он ее тянет за эту руку? После операции прошло всего несколько месяцев. Ну вот где голова у мужика, а? Ей же может быть больно!

— Эрик, что ты творишь! Это же больная рука! — заорала я чуть более громко, чем это позволено приличиями. — Неужели нельзя хоть чуть-чуть думать головой?
Эрик оторопело уставился на меня.

— Катерина, ты чего? Я лишь легонько придерживаю ее за кисть. Душа моя, ты взволнована? Сейчас мы пройдем контроль, купим тебе бокал вина и французский сыр, и все пройдет.
Меня снова передернуло. Я совершенно перестала его воспринимать..

Меня бесят кружевные выражения, все эти батистовые «доколе» и бархатные «почту за честь», меня раздражает его забота обо мне, слишком явная, слишком показушная. К чему сейчас эти рассуждения о вине и сыре? Я что, неврастеничка? Я, взрослая женщина, не в состоянии перенести авиаперелет без обязательного алкогольного допинга? Меня даже походка его раздражает. Никогда не замечала, что Эрик так странно ходит — ломкие, рваные шаги, слишком короткие, слишком суетливые для его длинного, сухощавого тела.

Дело, конечно, не в нем и не в его походке. Просто все стало не так. Оно уже давно не так. С момента того самого пресловутого падения с лошади. До этого мне просто хотелось запустить в дом снежного барса, чтобы хоть как-то встряхнуть наше прокисшее, пахнущее устоявшимися привычками и законсервированными эмоциями существование, а вот после того, как Шанталь вышла из больницы, я совершенно четко осознала, что барсом не отделаешься. Толченого стекла бы, чтоб ноги в кровь, и чтоб боль какую-то испытать. Да что там боль... Хоть что-нибудь бы!

Мне было с ним скучно. Даже не скучно — тошно. История с Зойкой, с моей беспочвенной ревностью, несколько добавила красок, но ненадолго.
Уже после того, как мы с Зойкой помирились, размышляя на эту тему, я пришла к выводу, что мне просто необходимо было придумать их роман. То, что увлечение Эрика Зойкой существует только в моем воображении, стало понятно достаточно быстро. Он не просто не заметил нашей ссоры. Он вообще не замечал ничего, кроме своей работы. Его мир — это скандинавская филология, лошади, воскресные чаепития с самоваром, вечернее чтение русской классики. Меня в этом мире давным-давно нет.

Беседка в саду и темные аллеи — Бунина мы очень уважаем — есть. Дом с мезонином и балясинами, будь они прокляты, — есть. Пыльные томики Волошина и Мандельштама, записные книжки в кожаных переплетах, идеально сложенные в ящичках спальни, бублики и малиновое варенье маленькой десертной ложечкой — все это есть. А меня — нет. Даже Зойки с ее соблазнительной грудью и бесстыдным кокетством нет.

Хотя почему «даже»? С какого рожна она должна там быть? Это я придумала их якобы роман. А его никогда не было. У Эрика есть только Эрик. Ну и дети... Хотя дети существуют тоже где-то опосредованно. В мире моего мужа нет места ни для кого, кроме него самого.

— Мадам, часы, пожалуйста! И шарфик. И пояс. Мадам, простите? — широкоплечий молодой офицер, судя по всему, обращался ко мне не в первый раз. А я и не слышала, погруженная в свои собственные размышления. Хотя чего там размышлять? За прошедшие несколько месяцев в моей жизни было только одно яркое событие — посещение джаз-бара с Зойкой в тот памятный вечер. И Марк. Фотограф из Нью-Джерси, пригласивший меня танцевать. Марк, с которым я остервенело целовалась и которого после отвергла, потому что, выражаясь языком мужа моего Эрика, негоже.

А Эрик так ничего и не заметил. А если и заметил, то сделал вид, что все нормально.
Подумаешь, жена явилась домой пьяной и потом еще три недели отказывалась с ним спать? Может, у нее это… голова болит. Не хочет, и не надо. Мне и самому-то это не особо надо. Мирское это все, суетное. То ли дело тонкие материи, «Гранатовый браслет» и «Олеся». У Куприна в текстах есть ответы на все вопросы, если что. А к жене у меня вопросов нет. У Куприна про любовь. А с женой у меня — совместное хозяйство.

Равновесие не должно нарушаться. После зимы идет весна. Подснежники и ласточки. Потом лето. Пчелы и земляника. Дальше осень и запах подгнивающих листьев, теплый плед и коньяк в беседке, а там до Рождества рукой подать. И зачем вообще что-то менять? Любые перемены — это нагрузка, это раскачивание качелей с непредсказуемым результатом. Уж лучше почитать великих. Они задолго до нас все придумали и облекли в словесную форму. Нам остается только следовать их мудрым советам и не совершать глупостей...

— Мадам, проходите, пожалуйста!
Я прошла через металлоискатель. Ничего не звенит, ничего не пищит. Нечему просто. Если внутри все пусто, то даже техника не реагирует.
Эрик с Шанталь и Алексом, стоящие уже по ту сторону рамки, аккуратно запаковывали назад выложенные на ленту вещи. Оставалась только Зойка. Она демонстративно высыпала перед откровенно любующимся ею офицером содержимое своей сумочки. Кучу каких-то кремов, помаду, солнечные очки, лосьон от загара, расчески, несессер с пилочками и ножницами.

— Мадам, это никак нельзя. Колюще-режущие предметы. Придется их конфисковать. Мне очень жаль, — молодой мужчина, как бы извиняясь, развел руками, — вам нужно было сразу сдать это в багаж.
— Ну что вы, офицер! Оставьте себе. Пусть у вас будет память о незадачливой пассажирке. — Зойка соблазнительно улыбнулась и, покачивая бедрами, прошла через металлоискатель. Раздался оглушительный писк.

Зойка всегда пищит. Сколько бы мы с ней ни летали, ей еще ни разу не удавалось пройти досмотр без приключений. Наверное, лишенная ума машина реагирует на ее жизнелюбие, на ее беспробудное кокетство и желание провоцировать. Машина же тоже может быть мужского рода, так? А все мужское реагирует на Зойку. Это тоже константа. Как Рождество и Пасха, как земляника летом и снег зимой. А на меня не реагирует никто и никогда. Разве что Марк... да и то, должно быть, от скуки и по доброте душевной. В командировке все женщины красивы. Они не лучше тех, что дома, просто новее...

Пока Зойку досматривала крупная, мужеподобная женщина с ярко-красным родимым пятном на шее, а молодой офицер с откровенно завистливым выражением наблюдал за ее манипуляциями, у меня запиликал телефон. Смс. Даже два. Странно... Мне почти не с кем переписываться, и в период, когда Шанталь не ходит в школу, я редко получаю сообщения. Разве что от мужа. Душа моя, доколе, не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены... и все такое.
Кому это неймется?

Первое сообщение было от Сафара. «Катя, встречю тибя с симьей и подругой с удовольствием. Номир рейса записал. Буду на машини». Как обычно, с неимоверным количеством ошибок, но зато по-русски и от души.

У меня резко поднялось настроение. Этот таджикский парнишка неделю назад прислал очередное трогательное письмо, описывающее его незатейливое житье-бытье. Оно так и лежит у меня в сумочке. Надо будет сейчас перечитать. Что-то он там такое рассказывал о том, что уже освоил язык, и учится на автомеханика, и чинит машины. И даже, возможно, скоро женится. И все это — за год!

Поддавшись порыву, я позвонила ему и попросила встретить нас, если это возможно. Сафар дико обрадовался и обещал быть в означенный день в аэропорту как штык. Эрик, присутствовавший при разговоре, лишь неопределенно пожал плечами.

— Катюша, откуда у тебя эта любовь к челяди? Зачем тебе этот необразованный грязный парень? Давай еще всех бомжей в округе подкармливать начнем.
Слово « челядь» было для него новым — я сама видела, как он аккуратно записал его в клетчатую тетрадочку с наклейкой «рус. лит.», — и он его словно пробовал на вкус, вытягивая губы трубочкой, отчего мягкое «ч» получалось немножко шепелявым, шипящим, как звук от сдувающегося воздушного шарика.

Я тогда ему ничего не ответила. Для него, может, и челядь, а для меня — живая душа. Живая и незамутненная, не владеющая в должной мере тонкостями литературного русского, но обладающая несоизмеримо большим — жизнелюбием и добротой, интересом к оружающему миру во всем его многообразии, миру, находящемуся за пределами старинных фолиантов, и умением рисковать. Сафар олицетворял для меня все то, чего была лишена я сама. Без языка, без образования приехать в совершенно чужую страну, на экзотические острова, освоиться там, найти работу, пойти учиться... Сменить жизнь одним махом, переписать набело, начать сначала.

Когда-то и я была такой. Когда-то Катя Соловьева прилетела в Монреаль полной надежд и ожиданий, девушка с длинными русыми косами и широко распахнутыми глазами. Где та Катя, где цветные шелковые ленты, где те глаза? И где тот восторг? Даже металлическая рамка в аэропорту — и та не звенит при соприкосновении со мной. Нет во мне магнита внутреннего. Был и весь вышел...

Я сама себе напоминаю унылую домохозяйку в застиранном байковом халате и перекрученных на тонких икрах шерстяных гольфах, с жиденькими волосенками, накрученными на бигуди, и любовью к послеобеденным сериалам. Домохозяйка — это же не наличие или отсутствие работы. Это состояние души.

В жизни этой домохозяйки мало что происходит. Постирать-погладить-приготовить пожрать — встретить детей — посмотреть, что там Альваро замутил с Розой в 433-й серии, почитать мягонький по содержанию и на ощупь любовный романчик. Там хоть какая, а жизнь, какая ни есть, а страсть.

Отсюда и интерес к молодому таджику. Хоть какое, а разнообразие. Тоже сериал, но живенький, с восточным колоритом, с пряным привкусом приключений. Девица у него вроде какая-то появилась. Тоже дело. Интересно!

Я, честно, очень ждала встречи с Сафаром. Зойке все уши об этом прожужжала. Та только блудливо ухмылялась и обещала горячее таджикское приключение с дынным ароматом. Что с нее возьмешь? Зойка есть Зойка...

Вторая смска была отправлена с незнакомого номера. Я решила прочитать ее, как только сядем в самолет. Тут как раз пригласили на посадку. Шанталь с братом, возбужденные, наполненные тем только детству присущим ожиданием новых открытий, заспешили к стойке, где изящная фарфоровая стюардесса с неестественно выбеленным лицом, делавшим ее похожей на японскую куклу, проверяла корешки билетов.

Эрик с Зойкой, лениво о чем-то переговариваясь, вальяжно шли за ними, а замыкала процессию я — доктор филологии Кейт, мадам Лихтман, женщина с блеклой кожей и невзрачным внутренним миром, вылупившаяся из студентки-хохотушки Катьки Соловьевой и нарушающая гармонию знаменитой сказки о гадком утенке и прекрасном лебеде. В моей истории время пошло вспять. Что-то там намудрил старый седенький сказочник. Может, выпил лишку, может, нрава дурного был, а может, пошутил так жестко. Кто знает...

В самолете Эрик занял места рядом с детьми, посадив Алекса к иллюминатору, а мы с Зойкой уселилсь сзади. Я не люблю смотреть вниз. И с радостью уступила ей местечко у окна. Слева от меня расположился сухопарый пожилой джентльмен, немедленно открывший пухлую книгу на французском и не удостоивший нас даже взглядом.

Тем лучше. Терпеть не могу навязчивых попутчиков, потчующих тебя, не имеющего возможности сменить место, крупинчатыми историями о своих детях и кошках, о внуках и бессовестных коллегах. А ты сидишь и делаешь вид, что тебе интересно, и слушаешь про неведомых тебе людей с их любовницами и подагрой, с геморроем и карьерными устремлениями, и сочувственно киваешь, и вежливо причмокиваешь. Играешь понятливого слушателя. А на фига играть, если жизнь так коротка? С собой бы разобраться, где уж там — с чужой подагрой!

Пока стюардессы демонстрировали правила техники безопасности, пока закрывали багажные отсеки над креслами, пока пассажиры суетливо усаживались в предвкушении предстоящего отпуска, я достала свой телефон. И заодно письмо Сафара. Письмо перечитать надо обязательно. Я же должна быть в курсе всех его перемен, владеть информацией о тех событиях, которые произошли в незатейливой, как солдатская пшенная каша, его жизни. А то неловко даже. Человек приедет нас встречать, а я даже не знаю, как зовут его новую подругу.

Но сначала смс.
Номер действительно незнакомый. И начинается словами «давай все же попробуем...». Дрожащими руками раскрыла сообщение. Мелкие черные буковки расплывались перед глазами, образуя беспорядочный хоровод. «Давай все же попробуем, Катя. Судьба никогда не дает знаки просто так. Позвони мне. Очень жду. Марк».

Кровь отлила от лица. Не может быть. Не может! Потому. Что. Не. Может. Быть. Никогда.
Я не оставляла ему телефон. И не слышала его с того памятного утра, когда одиноко сидела на бортике ванной с тошнотой, подкатывающей к горлу, и чувством омерзения к собственной персоне. Я не оставляла ему номер мобильного телефона! А сама звонила ему с домашнего.
Если только... Я повернула голову.

Зойка, успевшая скинуть туфли, достала свой крупный, мужской телефон и листала какой-то очередной любовный роман. На коленях у нее лежал свежий номер «Вог». Надо же, успела взять при входе. Не то что я. Впрочем, зачем мне «Вог»? Смешно даже. А Зойка сейчас, когда стюардессы попросят отключить все электронные устройства, будет с упоением листать страницы чужой глянцевой жизни, примерять на себя все эти кораллом отсвечивающие губы и шелком струящиеся волосы, все эти наряды для коктейля и для игры в гольф, будет мечтательно закатывать глаза и теребить меня бесконечными «Катюха, глянь! Сейчас в моде глубокий каштановый. Маррон!»

— Зоя! Зой! Зоя, черт побери!
Голос стал хриплым, дыхание каким-то сухим, словно мне в глотку кинули сухую известку. Зойка испуганно повернула голову.
— Катюнь, мы еще не взлетели, а ты уже бледная как полотно. Девочка моя, давай-ка выпьем таблеточку, и ты будешь спать.

Она полезла в сумочку, намереваясь, видимо, достать снотворное.
— Зоя! — я продолжала хрипеть так, что даже старик-сосед на мгновение отвлекся от книжки и с интересом посмотрел в мою сторону.
В этот момент самолет наконец пошел на взлет. Обычно меня накрывает липкая, не поддающаяся контролю волна страха, но сейчас было просто не до этого.
— Зоя, ты дала ему телефон?!
— Кому? — Зойка разгладила обеими руками воображаемые морщинки под глазами, поправила свою тунику, соскочившую с плеча. — Офицеру на таможне? Нет, конечно!

— Зоя! — Мне перестало хватать воздуха. Ощущение, что сейчас начну задыхаться. Я знаю, как это. Умозрительно знаю. У меня Алекс — астматик. И это очень страшно. — Марку! Марку из бара.
— Не ори, блаженная. Здесь все слышно. — Зойка снисходительно потрепала меня по плечу. — Долго же он решался. Почти два месяца. Вот мужик пошел нерешительный! Мелковатый какой-то мужик. Как картошка мерзлая, последняя.

— Зоя, зачем? Как ты могла? Зоя!
— Смотри не задохнись в праведном гневе, святоша. — Она отстегнула ремень и с наслаждением вытянула ноги вперед. — Затем, что ты мне напоминаешь квашеную капусту, в которую не положили клюкву. Кислинки не хватает. Вкуса к жизни, понимаешь?

— Зачем? — тупо повторяла я, даже не вслушиваясь в то, что она говорила. Это было совершенно все равно, по какой причине она это сделала. Главное — у него был номер. И он написал.
— Затем, Кать, затем. Отвечать или нет — твое дело. Я дала ему шанс. И тебе тоже. А как вы им воспользуетесь — не мое дело.

— Ты же обещала! Ты же слово давала, что не оставляла ему моих телефонов.
Зойка неприлично загоготала, снова став похожей на породистую сытую кошку — лощеную от хвоста до кончиков когтей.
— Я хозяйка своего слова! Хочу даю — хочу забираю.

И меня вдруг отпустило. Или наоборот, накрыло. Или прибило. Или что там бывает с наркоманами, которые получают долгожданную дозу? Вокруг все прояснилось, как в детстве, когда мама по весне мыла запылившиеся за долгую зиму огромные окна, и вся старая комната с отклеивающимися плинтусами, со стареньким пузатым диваном, накрытым леопардовым пледом, с коричневым шифоньером на витых ножках, вдруг представала в новом свете. Как зазеркалье.

Вроде все по-старому, но светлее и ярче. И выцветшие обои, и давно не циклеванный паркет. И даже репродукция Серова на стене. Девочка с персиками. Персики — и те сочнее стали. И весна. И почки, набухающие за окном. И воробьи в лужах.

И здесь то же самое. Она оставила телефон. Хотя обещала этого не делать. Он написал. Хотя я просила не звонить и не беспокоить меня. А я... а меня тоже могут хотеть и желать. Даже если я сама в это не верю. Но после того, как окна вымыли специальным составом — как же он назывался в моем детстве? — и протерли до скрипа позавчерашними газетами, в комнате снова стало светло. В моей комнате. Стало светло.

Не буду ему звонить. И писать не буду. Конечно, не буду. Что там Эрик делает? Детьми занимается, молодец. И чего я так полетов боялась? Бред же полный. Даже приятно. Сейчас бы шампанского... а лучше коньяка. И черного горького шоколада. Или миндаля. Или что там любит женщина, которую хотят?


------------------------------------------
Книгу целиком можно купить на "Амазоне" как в бумажном так и в электронном виде

Posts from This Journal by “Шелкопряд - главы” Tag

  • Шелкопряд. Глава 30

    Друзья, ну вот вы и дочитываете "Шелкопряд". Последняя глава. Я благодарна всем, кто терпеливо ждал субботы, чтобы прочитать новые главы.…

  • Шелкопряд. Глава 29

    Глава 29 — Вы извините нас. — Марица теребила подол своего сарафана, пальцы нервно собирали и снова расправляли ткань, а голос слегка дрожал. — Мы…

  • Шелкопряд . Глава 28

    Глава 28 — Пол, Пол, откуда ты тут? — сверху, из своей комнаты, с визгом несся Алекс, услышавший голоса. Выскочив в сад, он бросился к Полу, широко…

Profile

am1975
just_try

Latest Month

July 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Powered by LiveJournal.com