just_try (am1975) wrote,
just_try
am1975

Categories:

Журналистика, экстрим и кубики

После вчерашнего интервью с Леной , которое получило такой теплый отклик ( и совершенно заслуженно, потому что удивительная судьба и фантастической силы женщина) меня несколько раз спросили в личке, почему же я бросила журналистику, если так люблю делать интервью и вообще писать. И попросили почитать что-нибудь из моих старых статей. И спросили о самом ярком журналистском опыте.

Я скоро открою свой сайт, где можно будет почитать некоторые из прошлых статей ( хотя далеко не все есть в электронном виде и далеко не все удалось найти, особенно периода середины-конца 90-х). Это что касается статей.

Если говорить о том, почему я ушла из журналистики... Я не хлопала дверью, не говорила "больше никогда", но ...как-то так само получилось. В 90- е годы мне довелось хлебнуть журналистского экстрима сполна.

inv 1

Я получила тот опыт, который мне бы не хотелось повторять ни при каких обстоятельствах. Те из моих читателей, кто хорошо помнит это время ( кстати, интересно, сколько в моем блоге "взрослых" читателей?), поймут, о чем я.

Тогда было очень страшно и человеческая жизнь не стоила ни гроша. Цена жизни журналиста же уходила в минусовые величины. Но когда тебе чуть за 20 или чуть меньше, то отсутствие жизненного опыта отлично компенсируется бесшабашностью и диким, практически звериным любопытством. И роешь землю носом, и лезешь туда, куда приличные девушки не то что не заходят - бегут подальше без оглядки. Но тебе же все интересно. Ты молод и амбициозен, и хочешь заниматься Investigative journalism...

inv

Не хочу писать названия газет и журналов - это не имеет особого значения, да и далеко не все из них пережили эти 15 лет. Если коротко, то, оказавшись в Германии, я первое время вообще забросила журналистику, а впоследствии использовала исключительно в качестве подработки. Причем переключилась на путешествия, образование, туризм, лайфстайл. Одним словом, на темы безопасные, "уютные" и визуально умиротворяющие.

Последний раз с журналистикой (и то не в чистом виде) я столкнулась в 2009 году, когда летала в Москву на вручение премии радиовещательной компании "Голос России", на первый международный фестиваль русскоязычных радиостанций.

С возрастом расхотелось экстрима, разоблачений и софитов. Не знаю, ответила ли на вопрос. Но вот как -то так. Наверное я была какой-то ненастоящий журналист, но с появлением семьи и детей пропало желание геройствовать и рисковать своей шкурой.

Что касается самого-самого опыта... Не знаю. Много было всего, но далеко не обо всем можно писать.Прежде всего в силу этической компоненты. Одно из самых болезненных воспоминаний, которое мучило меня потом еще много лет, я описала в рассказике "Круглые кубики", который дал название одноименной книге.

В моей жизни был такой эпизод, и поступки лирической героини Мики конкретно в этом рассказе - это мои поступки. Кстати, произошла эта история в тот момент, когда я возвращалась с какого-то совершенно рутинного задания, которое мне, как самой младшей, поручали в перерывах между "подвигами". Наверное многие из вас уже давным-давно прочитали этот рассказ в книге, но если вдруг кто-то не видел то

****

— Теть, поможите, чем можете. На фрукты, и глазки чтоб полечить! Теть, поможите, — тоненький голосок был едва различим в уличном грохоте. А тут еще колокольный звон...

Мы с подругой и коллегой Катей торопились в метро после какого-то интервью. Она фотографировала, я беседовала. Что-то совершенно неинтересное, сельскохозяйственное или овощное, не помню уже. Не то свеклу куда-то гнилую доставили, не то еще что-то. Это такая текучка, которой никто никогда не хочет заниматься и которую в серьезных газетах поручают начинающим попрыгуньям вроде меня. Школа жизни своего рода. Справится репортер, не потеряет интерес к профессии — значит, годен к строевой, значит, можно его будет потом на серьезные задания выпускать. Закручинится, заскучает — значит, непрофессионал. Настоящий журналист должен уметь справляться с рутиной.

— Теть, поможи инвалиду, чем не жалко. Глаза не видят совсем. Поможи копеечкой, — дернул меня за подол длинной шубы из опоссума чумазый попрошайка лет десяти-одиннадцати. Шуба была куплена на кровью заработанные «рыночные» деньги, и я ею невероятно гордилась.
Серебристо-серая с голубоватым отливом, цельнокроенная, с рукавом «фонариком» и отложным воротником, она стоила по моим меркам целое состояние.

Носила я ее обычно только на самые ответственные мероприятия — на театральные премьеры, на важные интервью, где хотелось «блеснуть», и выход в этой шубе на примитивное репортерское задание был моим своеобразным протестом. Моим «фи» несправедливому редакционному руководству, которое вместо того, чтобы доверять мне серьезные журналистские расследования или, на худой конец, посещение помпезных пресс-конференций, направило меня делать заметку про урожай. Ах вы так? Ну ладно. Я и туда как леди оденусь. Чтоб знали!
Поэтому грязноватая ладошка, вцепившаяся в мою роскошную шубу, в первый момент ничего кроме брезгливости не вызвала. Я инстинктивно дернулась, оставив в маленькой руке достаточно внушительный меховой клок. Опоссум, даром что дорогущий, был пошит в Польше и немилосердно «лез». Привезена шуба была в свое время моим приятелем и рыночным коллегой Алешей, тем самым, что изучал английский язык. Продал мне ее Алеша со скидкой, за полцены, но все равно дорого.

— Мика, пойдем быстрее. — Подруга со своей стороны потянула меня за рукав, зная, что сейчас я обязательно остановлюсь. Не потому, что такая сердобольная, а из любопытства. Я только-только начинала свой путь в журналистике и любила всевозможные «жаренные темы», а она опаздывала на пригородную электричку. Жила она в Монино, и перспектива в случае опоздания минут сорок толкаться в холодном, пропахшем мочой и прогорклым маслом здании Ярославского вокзала ее совершенно не прельщала.

— Тебе хорошо, ты через полчаса дома будешь. А мне еще пилить и пилить. Пошли!
— Иду-иду! Мальчик, у меня нет денег.
— Теть! — Мальчишка одним прыжком подскочил с грязной картонки, на которой сидел до этого и приблизился ко мне вплотную. Пахнуло немытым телом, нищетой и почему-то чесноком. Эти ароматы, перемешиваясь со свежим морозным воздухом, создавали удивительное в своей несуразности амбре.

У меня возникла совершенно идиотская ассоциация. Когда-то в учебниках по русскому языку ученикам предлагалось написать сочинение по картине. Дурно пахнущий плохо одетый мальчик на фоне сиреневатых бликов на белоснежном снегу был словно героем не той картины. Ну вот если бы репинских «Бурлаков на Волге» в полном составе вместе с лохмотьями, лаптями и баржей переместили в одну из самых сложных для описания картин — «Февральскую лазурь» Грабаря, то получилось бы то же самое.
Попробуйте-ка — опишите на нескольких страницах месяц февраль с лазурными бликами на ослепительно-белом поле, с березкой на первом плане, с тонко прорисованными веточками и нежной тенью на снегу. Непростое задание, чего уж. А теперь поместите туда, в эту аквамариновую синь с хрустящим снежком источающих омерзительные миазмы бурлаков. Что получится? То-то же.
Вот и мальчишка на картонке был настолько чужд окружающему пейзажу, что хотелось приподнять его вместе со всеми его тряпками, дощечкой с надписью на шее и алюминиевой миской с мелочью и переместить в другое произведение, в другое кино. Слишком красиво было вокруг. Слишком инородным был этот ребенок на снегу.

— Теть, ты добрая, я вижу. Дай денежку.

Я инстинктивно отшатнулась, успев заметить, что у парнишки действительно что-то с глазами.

В блеклом свете фонаря сверкнуло что-то белесое, мутное. Бельмо — не бельмо, черт его знает.
Не знаю, зачем я все же решилась заговорить с ним.

— Кать, иди, — торопливо крикнула z подруге, нетерпеливо переминавшейся с ноги на ногу, — а то действительно опоздаешь.
Повернулась к нему, присмотрелось. Один глаз мальчика и впрямь был закрыт бельмом, второй представлял собой еще более страшное зрелище. Зрачока как таковой отсутствовал, вместо него было нечто расплывшееся, как медуза, невнятного темного цвета. Что он мог видеть такими глазами и видел ли вообще — одному богу известно.

К горлу тут же подкатила волна чего-то кислого и очень едкого — наверное, съеденные по дороге пирожки с картошкой, которые я, невзирая на все запреты родителей, покупала у совершенно лубочного вида бабулек в павловопосадских платках, торговавших снедью около редакции. Меня резко затошнило, захотелось глотнуть свежего воздуха. Я отвернулась, вдохнула полной грудью обжигающий холод, как выброшенная на берег рыба.

— Что, теть, калек не видела никогда? — хмыкнул парнишка за спиной. — Блевать сейчас будешь, да? Ты смотри, шубейку загадишь свою. На вон, водички глотни.
Но я уже пришла в себя и проклинала свою «кисейность». Тоже мне, журналист. Чуть в обморок не грохнулась при виде инвалида. Позорище!
— Да на, пей, дурная! Сейчас шубу заблюешь, хахаль дома по морде даст. Или у тебя добрый хахаль? — Паренек уже протягивал мне бутылку с минеральной водой. — Или сама заработала на шубку? Каким местом-то заработала, красава? Ну чего, пить будешь, тетька?
Эти взрослые, разухабисто-пошлые слова никак не вязались с тоненькой шейкой, ломким, совсем еще детским голосом и всей хрупкой фигурой мальчишки.

— Спасибо, мне не надо. Что у тебя с глазами? — попыталась я заговорить с ним учительским тоном.
— Слепой я почти. Не видишь, что ли? Теть, дай денежку, а?
— А кто тебя здесь посадил? Откуда ты? — Брезгливость боролась во мне с репортерским интересом, и интерес в конце концов победил. Стараясь глубоко не вдыхать и смотреть в сторону, я все же подошла к пареньку поближе.
— Тебе какое дело,тетька? — гавкнул он зло, но неуверенно, как щенок, только-только пробующий голос. — Так ты дашь денежку или нет? На лечение мне. Сама видишь.
— Как звать тебя? — не реагируя на грубость, я постаралась выудить хоть какую-то информацию.


Кто-то же его сюда привез... Кто— то забирает вечером. Я читала о целых бандах попрошаек, на которых зарабатывают бешеные деньги. Надо бы поискать ту статью. По-моему, я ее даже вырезала и сложила в специальную папочку.
Была у меня папка с надписью «темы», где хранились вырезки, над которыми начинающий журналист и вполне состоявшаяся рыночная торговка Мика собиралась подумать. А возможно, и сделать потом интересный репортаж. Или даже самое настоящее журналистское расследование. Вдруг мне удастся то, что не удалось другим? Чем черт не шутит...

А тут материал сам плыл в руки. В какой-то момент в голове шевельнулся червячок — нельзя о живом ребенке, да еще и инвалиде, как о персонаже рассуждать и прикидывать, какой классный репортаж получится. Не по-людски как-то. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Кто-то же должен говорить об этом.

— Мыкола. Колька. С Украины я. Из-под Чернигова. Ты денежку дашь или нет? А то я больше рассказывать не буду.
Я выгребла из кармана всю мелочь. Грязная ладошка, похожая на сухую воробьиную лапку, выхватила монетки быстрее, чем я успела протянуть руку. Я обратила внимание, что худая его кисть, выпростанная из кургузого пальтишка, покрыта какими-то струпьями.
— Есть хочешь? — спросила его, ковыряясь в сумке. Там лежал еще один пирожок.
— Ага. Апельсины хочу! Никогда не ел апельсинов еще.
— Как не ел? — Я даже не поняла сначала, что он имеет в виду. — Вообще никогда не пробовал, что ли?

— Не-а, — Мыкола запустил пятерню в волосы и начал скрести в голове, издавая отвратительный звук. Давно нестриженные ногти — да по коже... И еще — меня как током шарахнуло — я могла поклясться, что видела вошь!
Нужно было валить. Инстинкт самосохранения подсказывал, что ничем кроме чесотки и туберкулеза я здесь поживиться в журналистском плане не смогу.
— Ясно. На вот еще немного мелочи! Пока!

И, не дожидаясь его ответа, рванула к метро. Всю дорогу до дома — и в вагоне, и потом на улице я постоянно почесывалась и не могла отделаться от ощущения, что эта мерзость перескочила и на меня. Дома первым делом сняла с себя всю одежду, включая нижнее белье, и засунула в стиральную машину. Очень хотелось постирать и шубу, но как ее постираешь-то? Я просто протерла влажной губкой серебристый ворс и вывесила шубу на мороз. Где-то читала, что холод убивает микробы.

После полутора часов отмокания в ванне мне удалось прийти в себя и даже поверить, что за время разговора с Мыколой я ничем заразиться не успела. Но слепой, пахнущий нечистотами мальчик, выпрашивающий милостыню на пронизывающем зимнем ветру, все не шел из головы.
Мне ужасно хотелось ему чем-то помочь. Но я бы даже по приговору суда не приблизилась еще раз к маленькому попрошайке.
Недолго думая, решила позвонить Олегу. Олег был заведующим отделом молодежи в нашей газете. Когда я только появилась в редакции, он попытался было за мной приударить, но я достаточно быстро начала встречаться со своим будущим, ныне бывшим мужем, и вопрос был исчерпан. Полный, даже тучный, невысокий, с заметными залысинами над покатым лбом и глубоко посаженными глазами, Олег никак не мог претендовать на звание привлекательного мужчины, однако чувство юмора и легкий, солнечный характер обеспечивали ему практически бесперебойное женское внимание. Был он бабником и охотно волочился за каждой юбокой, но на отказы не обижался и воспринимал их философски. «Не спеши на этот трамвай — через полчаса придет следующий», — было его кредо.

Для меня Олег был чем-то средним между старшим братом и злобным преподавателем. Что бы я ни написала, он умудрялся раскритиковать материал в пух и прах. Это он научил меня писать. Но какой ценой! Каждую статью я переписывала в угоду Олегу по два-три раза.
— Микаэла, ты вообще в школе училась? Ну нельзя лепить такие банальности!
— Микаэла, ты в курсе, что в русском языке помимо глагола «сказал» существует еще несколько слов? « Сообщил», «проинформировал», «поделился сведениями». «Ответил», наконец?! А про прилагательные ты слышала когда-нибудь?
— Мика, ну нельзя быть такой непроходимой дурой! Колхозница с пятью классами образования лучше напишет. Где образы? Где сравнения? Где элементарная логика, в конце концов? У материала должно быть вступление, основная часть, заключение. Где все это? Вот эту вот галиматью переписать. От начала и до конца!

Мои тексты были исчерканы красной ручкой так, что на листах живого места не было. Я его ненавидела, я плакала, я швыряла свежеотпечатанные листы на пол и уходила из редакции, но Олег добился своего. Именно благодаря ему я стала писать по-человечески.
Несмотря на бесконечные конфликты, я очень уважала Олега и советовалась с ним по всем насущным вопросам. Вот и в тот день первым, с кем я связалась, был наш начальник отдела молодежи.

Олег, выслушав меня, посоветовал не совать нос не в свое дело и учиться формулировать мысли. Удивленная такой грубостью и обиженная до глубины души, я тем не менее с тяжелым сердцем улеглась спать. Полночи проворочалась, не в силах уснуть, а под утро провалилась в нервный, чуткий сон. Мне снились скачущие вши, беззубый мальчик усмехался и протягивал картонки, перед моим носом студенистой кашей расплывалась склизкая масса, и мальчишка рассказывал, что ничего не видит.

Проспала я до обеда и добралась до редакции только к трем часам дня — помятая, злая и разбитая.

Первым, кого я увидела, был Олег, который как обычно куда-то опаздывал. Олег вообще не умел ходить спокойно и перекатывался по редакции как реактивный колобок, умудряясь одновременно быть во всех коридорах и во всех кабинетах.

Схватив меня на ходу за запястье, он полез во внутренний карман пиджака, расходящегося на его необъятном пузе, и вытащил смятую бумажку.
— Двенадцатая больница, третий этаж, палата восемнадцать. Иди спасай, мать Тереза. За разбитую морду сотрудника ты мне заплатишь отдельно.
— Чего, Олег? Ничего не поняла. Какая палата, какая морда? Олег, ты меня обхамил вчера вечером. За что?
Олег взял меня под локоть и усадил на потертый редакционный диван.
— Мик, вот если бы не твой юный возраст и не твой идеализм, граничащий с идиотизмом, я бы послал тебя подальше много раньше. Но я сам был таким. Курить хочешь?
— Олег, я всегда хочу курить. Расскажи внятно. Ничего не понимаю.
— На, кури. Ментоловые. — Олег протянул мне початую пачку «Салема». — Послал я Сережу-водителя утром к «Бауманской» посмотреть на твоего слепого героя. Пацан сидел там же, где ты его и оставила. Промерзший насквозь и вонючий дико. Пока Сережа с ним разговаривал, подошли два братка и объяснили ему, что не надо лезть не в свое дело. Жестко так объяснили. Скула неделю, наверное, заживать будет.

— Они его побили? Сережу? — Я аж поперхнулась. Получается, из-за меня какие-то уроды избили редакционного водителя, отправленного на разведку. — А дальше что было?
— Ты сейчас дымом подавишься, курилка! — Олег с сарказмом посмотрел на меня и погладил себя по животу. В этот момент он был похож на русского купца. Не хватало расчесанных на прямой пробор русых волос и курчавой бороды. — Дальше нам сильно не понравился вид побитого Сережи. Я позвонил в ОВД, представился, пригрозил гласностью и журналистским расследованием, и мы вместе с участковым снова поехали на «Бауманскую».

Нам невероятно повезло, потому что именно в тот момент, когда мы подъехали огромный бритый мужик куда-то тащил щуплого пацана. Лейтенант подошел, козырнул и потребовал документы. Как только выяснилось, что никаких документов нет, обоих забрали в отделение. Мальчика, опросив, переправили в больницу. Дальше все вопросы к врачам.
— Олежка! — Я обхватила редактора за плечи. Пепел сигареты упал на его брюки, и он отодвинулся.
— Слушай, чумная, ты можешь успокоиться? Езжай в больницу, если хочешь. Мальчишку твоего там помоют, посмотрят, подержат пару дней в лучшем случае да и отправят в приют. Потом концов не найдешь.
— Бегу!
— Статью принесешь мне первым делом, а уж потом Епифанову отдашь. Опять небось править все придется.
— Есть, товарищ начальник! — крикнула я уже от двери и помчалась в больницу.
Но добраться до Коли удалось только на следующий день. Когда я приехала, мне сказали, что ребенок проходит санобработку. И вообще карантин. Вот отмоют, тогда и приходите.

На следующий день в девять утра я уже была у входа в клинику. В отделении мне сообщили, что мальчика Колю только что снова вымыли, осмотрели, и он играет с детьми в палате. А вчера его обработали керосином, потому что голова его просто кишмя кишела вшами. Скоро придет завотделением, и доктора будут решать, что с ним делать дальше. Но вообще-то ребенок без документов, без гражданства, судя по всему, и кто будет финансировать лечение беспризорника — непонятно.
— А вы, девушка, ему кто будете? — подозрительно спросила высокая, сухая медсестра в коротеньком идеально накрахмаленном халатике, из-под которого торчали тонкие, спичечные совершенно ноги в черных колготках. Юбки под халатом явно не было. Никогда не понимала манеру наших медсестер носить халат на голое тело. Еще у дедушки в больнице всегда удивлялась.
— Я... Я журналистка. Меня Микаэла зовут. Мы нашли этого мальчика и... и будем следить за его судьбой! — постаралась я произнести максимально твердо.

— А чего за ней следить, за судьбой его? Сирота небось? Значит, в приют. Сейчас их знаешь сколько таких по Москве шляется? За судьбой каждого следить — журналистов не напасешься! — Сестра горько махнула рукой и подтянула колготки, отчего по ноге тут же пошла некрасивая «стрелка». — Ах ты, ёжкина мать! Тьфу, из-за вас все! Идите, восемнадцатая палата!
— Извините, — пропищала я и поспешила в указанном направлении, пока меня вообще не турнули отсюда.

До восемнадцатой палаты я не дошла. Откуда-то из-за угла раздались дикий визг, перемежающийся с матом, и знакомое словечко «тетька». Я побежала на крик. Там прямо в коридоре дородная пожилая сестра разнимала двух мальчишек, в одном из которых я узнала Мыколу. На полу перед ними валялась целая гора разноцветных кубиков.

— Да отпусти ты его, ирод! — женщина пыталась оттащить Мыколу от ширококостного кудрявого мальчика в черных тренировочных штанах и просторной рубашке, из которой тот, несмотря на внушительные размеры, практически вываливался. — Ты ж ему все волосы повыдергиваешь! Коля, я кому сказала?
— Скотина тупая! — брызгая слюной, истерично орал Мыкола, мертвой хваткой вцепившись в волосы противника. — Дебил! Урод! Я ему говорю, что они круглые! А он мне доказывает, что круглых кубиков не бывает! Скотина!
— Бомжара грязный! Слепой, а туда же! Пусти, кому сказал! — на высоких нотах голосил мальчишка в трениках. — Пусти! Не бывает круглых кубиков.
— Я построил, придурок, построил башню из кубиков! Из круглых кубиков! Да пусти ты, тетька, пусти, говорю, — Мыкола резким толчком пнул медсестру, одновременно выпустив из рук волосы врага, и отскочил в сторону. В этот момент он и увидел меня.
Для меня вообще было загадкой, что именно он мог видеть. В ярком свете его уродство бросалось в глаза еще больше. Страшное бельмо, напоминающее при искусственном освещении непрозрачную пленку — почему-то возникла ассоциация с рыбьим пузырем, — закрывало один глаз практически полностью. На второй глаз даже смотреть не хотелось.

— А, тетька в шубе? Ты чего здесь делаешь?
— Коль. — Я подошла к нему поближе. Отмытый, в чистой, хоть и старенькой больничной одежке, он выглядел вполне пристойно. Если бы не эти жуткие глаза. —Коль, ты меня узнал? А ты меня видишь четко?
— Ну как четко? — Колька скривил губу и сплюнул прямо на пол. — Сиськи вижу зыкинские, задницу вижу рабочую, хоть и в шубе. Шубейка расстегнута, так я все и вижу. Чего еще надо?

Пожилая медсестра охнула и схватилась за сердце. А мальчик в трениках, еще не отошедший от недавнего конфликта, философски заметил:
— Сиськи видит он, ха! Вот они круглые, сиськи-то. А кубики все равно с острыми углами! Придурок слепой!
— Врешь ты все, скотина, — снова осклабился Колька, но тут уже я взяла его за руку и попыталась отвести к окну. Он неожиданно не стал сопротивляться и покорно пошел за мной. Медсестра, благодарно кивнув, взяла под руку мальчика в рубашке и повела подальше от агрессивного Мыколы.

Мы примостились на подоконнике. Колька, звериным каким-то чутьем понимая, как меня пугают его глаза, старался не смотреть в мою сторону, и стоял с опущенной головой.
— На, Коль, апельсины я купила. Ты говорил, что не пробовал никогда.
Не поднимая головы, он протянул худую ручку. Посмотрев на запястье, я обратила внимание, что кожа совершенно чистая. Значит то, что я позавчера приняла за струпья, было обычной грязью.
— Почисти, теть, как тебя там? Я ж не вижу четко.
— Мика. Микаэла. Сейчас.

Кожуру я положила прямо на подоконник, и, разделив апельсин на дольки, аккуратно всунула в его ладошку.
Он поднял было голову, но, увидев, что я с трудом выдерживаю его взгляд, только кивнул и, отвернувшись, запихал апельсин в рот. Все дольки разом.
— Вкусно! — По руке тек сок, но Колька этого не замечал. — Даже не пробовал никогда. Всегда хотел именно апельсины. Как мамка померла — мне семь лет было, так и бомжевал по составам. Кому я нужен с такими зенками? Пока мамка жива была, она за мной ходила. А потом все. Батька в лагерях где-то. Не знаю, может, тоже помер уже. Я один и остался.

— А потом что было?
— Меня в детдом отдали, а я сбежал. Бомжевал потом, говорю же. Три года. По составам дальнего следования. От ментов прятался с пацанами. В Москву приехали когда, у теплотрассы жили. А потом Датый нас подобрал.
— А Датый — это кто?
— Это козел один. Кликуха у него такая. Тетька, как там тебя, Мика, зачем тебе это? Меня ж выкинут отсюда через два дня. А Датый меня изметелит в мясо за треп. Это его бизнес между прочим.
— Коль, а почему ты дрался с мальчиком? Из-за кубиков?

Колька повернулся ко мне, и я просто заставила себя не отворачиваться и смотреть ему в лицо, в эти жуткие глаза. Если то, что было на Колином лице, можно было назвать глазами.
— Та я ж построил башню. Из кубиков. А этот дебил сказал, что кубики не бывают круглыми!
— Коль, но ведь он прав. Кубики — на то и кубики, чтобы их можно было ставить один на другой и строить башни, дома, стены. А круглые предметы нельзя поставить друг на друга. Все рассыпется.
— Ты чё, тоже дура? — Он посмотрел на меня злобно, как зверек. Еще минута — и двинет по морде. — Говорю тебе, башня стояла. Из кубиков. Сам построил. Чё ты мне доказываешь, а? Спасибо за апельсин, я пошел.
— Коль, — начала было я, но тут меня окликнули.

— Простите, это вы журналистка?
Я обернулась на голос. По коридору к нам приближался пожилой широкоплечий мужчина лет пятидесяти с совершенно седой головой. Белая густая шевелюра резко контрастировала с моложавым лицом.
— Я доктор Свинцов. — Мужчина энергично протянул мне руку. — Можно вас на пару слов?
— Коля, а нам нужно на обед. — Вдали показалась сухощавая владелица рваных колготок. — Пошли скорее.
— Пока, — пробормотал Мыкола и, даже не оглянувшись в мою сторону, пошел навстречу медсестре.

Мы с доктором остались стоять у подоконника. Он машинально собрал апельсиновые шкурки, сложил горочкой в уголке.
— Извините, это я оставила. Сейчас уберу.
— Ничего, ничего. Меня зовут Сергей Сергеевич. — Доктор откашлялся. — Я заведующий этим отделением. Мне известно, при каких обстоятельствах сюда доставили Колю. И что пресса им интересуется, тоже известно.
— Сергей Сергеевич, дело в том, что...
— Погодите, я сначала вам объясню в чем дело. — Свинцов снова выгреб апельсиновые корки из угла и зачем-то начал раскладывать их на подоконнике. Видимо, разговор давался ему с трудом. — Дело в том, что Коля не местный. Простите за банальность.
— Не местный и без документов. И что с того?

— Понимаете… — Апельсиновая горка снова сместилась к углу. — Мы не можем здесь держать ребенка без страхового полиса, без документов. У него нет ничего — ни свидетельства о рождении, ни медицинской карты, ноль, понимаете? Мы даже не знаем, Коля ли он. Мыколой он себя называет. А так ли это на самом деле? Понимаете?
— Ну да. — Я старалась выглядеть максимально уверенной — настолько, насколько может выглядеть уверенной девочка двадцати лет в шубе из опоссума.
— Формально у нас нет повода держать его здесь. Отмыть мы его отмыли, осмотреть — осмотрели. И все. Надо отправлять в приют.
— А как же офтальмолог, доктор? А глаза как же? Неужели нельзя его кому-то показать?

— Да не могу я, поймите вы! — Апельсиновые ошметки полетели на пол. — Завтра придет проверка, а у меня тут бомж совершенно здоровый валяется, койко-место занимает. Он же здоров как бык. Кроме вшей, которые мы вывели, ничего. Хотите — пишите в своей газете! Все только писать горазды! — Он в сердцах хлопнул ладонью по стене. На пол посыпалась желтоватая штукатурка. Ремонт здесь делали лет пятнадцать назад.
— А глаза? Глаза как же? — металлическим голосом повторила я. Откуда только твердость взялась...

— Да никак! — Сергей Сергеевич отвернулся, колупнул ногтем кусок краски на стене. — Наверное, что-то можно было бы сделать. Но не здесь. Может, у Федорова в клинике. Но этим кто-то должен заниматься. И бумаги, поймите вы, бумаги необходимы! Не могу я держать его здесь. Мне голову снимут! — Теперь он загреб ботинком кожуру и загнал под батарею. — В общем, завтра утром приедут из православного приюта и заберут его. Я уже позвонил и договорился обо всем. Все. Извините. Я просто хотел сообщить.
— А кубики? — Я впала в ступор. От безысходности, от того, что я была совершенно беспомощна.
— Что кубики? — удивленно вскинул брови Свинцов.
— Он подрался с мальчиком из-за кубиков. Сказал, что они круглые.
— Так и что вас удивляет, милочка? У него зрение такое... Он видит только контуры. Хорошо, что хоть так. Ну кажется ему, что кубики круглые, и что теперь? Не все ли вам равно?

— Он из них башню построил. И подрался из-за этого, — бесцветным голосом прошептала я. Аргументов не было, но очень хотелось донести мысль. И не получалось. — Он считал, что и из круглых кубиков можно построить башню.
— И что? — Доктор смотрел на меня как на ненормальную. — Башня стояла? Он ее построил?
— Ну да.
— Так какая, бог мой, разница, круглые кубики, квадратные или сферические? Раз он построил дом, или что там, башню. Какая разница?
— Так они же не круглые! Его надо оперировать.
— К сожалению, он об этом никогда не узнает. Если только спонсор не найдется. — Доктор протянул мне руку. — У меня обход, извините. Всего доброго.

Нагнувшись, он таки собрал загнанные под батарею апельсиновые корки и унес их с собой. Хозяйственный, мать его.
А я ушла, глотая слезы, прочь из проклятого отделения, прекрасно понимая, что ничем, совершенно ничем не могу помочь мальчику Мыколе — слепому украинскому сироте, который скорее всего так никогда и не узнает, что кубики круглыми не бывают.

Через полгода в сводке происшествий за сутки репортер отдела криминальной хроники нашел коротенькое упоминание про неопознанный труп ребенка-инвалида без признаков насильственной смерти. Труп нашли у станции метро «Бауманская». Ребенок был бомжом. Слепым бомжом.
Я не знаю, зачем ребята из криминального отдела показали мне эту информацию. Журналисты вообще циники до мозга костей. Думаю, они даже не поняли, насколько меня может ранить это знание.

Прорыдала тогда весь вечер, потом напилась как сапожник и поклялась уйти из журналистики, раз я не в состоянии творить добро и хоть как-то менять мир к лучшему. Через некоторое время мы действительно уехали в Германию и с репортерским ремеслом было покончено.

Неправда, что только у врачей есть свое маленькое кладбище. Оно есть у каждого из нас. Периодически мы приходим туда, подкрашиваем оградки серебряной краской, ставим стакан с водкой, накрытый краюхой хлеба, и поминаем наших усопших. Поминаем по-настоящему, искренне и от души.
Мальчик Мыкола так и остался на моем маленьком кладбище. И простить себе это я не смогу.
Tags: круглые кубики, обо мне
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 52 comments