just_try (am1975) wrote,
just_try
am1975

Маняшина улыбка. Отрывок

Дед постучал в обшарпанную бледно –жёлтую дверь с надписью «Лаборатория».

Её мгновенно отворили. На пороге стояла Маняша. На лице ее блуждала та самая знаменитая улыбка.
На вид Маняше было лет пятьдесят. А может и пятьдесят пять. А возможно и сорок. Очень трудно определить возраст человека, который все время улыбается.

На ней был блёклый халат из тех, которые носят уборщицы. Из-под халата выглядывал мятый подол серой, мышиной какой-то ситцевой юбки. Тонкие, почти детские, ноги были одеты в грубые плотные колготки и клеёнчатые сандалии бордового цвета с широкими пряжками. Такие сандалики носят детишки в детском саду. Бордовая обувь была единственным ярким пятном во всем болезненном, отдающем неизбывной грустью Маняшином облике.

Круглое, чуть приплюснутое лицо со странной кожей – на скулах немного темнее, словно обуглившаяся, вся в каких-то подтёках- не подтёках... И еще – у Маняши почему-то совсем не было бровей. Реденькую белёсую поросль, щеточками топорщащуюся в разные стороны, бровями можно было назвать с большой натяжкой. Сколько раз ее видела –никогда внимания не обращала.

Как сырник, подумалось некстати. . Если сырник подгорает на плите, он выглядит именно так. Когда нерадивая хозяйка, покидав на сковородку творожную массу, убегает к телефону, а там подружка любимая навзрыд – сын-оболтус, муж-скотина. И минут так на двадцать. А потом хозяюшка вспоминает о забытой сковороде, а из кухни уж прогорклым маслом несёт и дымом тянет. И вместо аппетитных, золотисто-поджаристых сырников взору предстают подуглившиеся, слипшиеся комки не пойми чего. Поговорила с подружкой, называется... Такое вот у Маняши было лицо. Лицо-сырник, о котором забыли надолго.

Деду говорить о своих наблюдениях я предусмотрительно не стала.

В этой лаборатории я была впервые. Бросилась в глаза невероятная, патологическая чистота. Полы были вымыты настолько чисто, что на стареньких плитках больничного линолиума можно было разглядеть каждую трещинку. На длинных столах, стоящих вдоль стен, не было ни пылинки. Все до единой бумажки были подшиты в одинаковые синие папки с тесемочками. На каждой папке – своя наклейка. Колбы, лабораторные чашки и пробирки вымыты до сверкающего блеска, а металлические штативы натерты каким-то неизвестным мне составом, делающим металл переливающимся, отражающим свет. Маняша судя по всему только что закончила последний этап уборки, потому что в воздухе еще витал запах хозяйственного мыла и конечно же хлорки.

-Маняша, душечка, как делишки?, - дед приобнял невысокую, костистую фигурку, так невязавшуюся с округлым овалом лица, - Ты зачем заперлась опять? Колбочки мыла, девонька, да? Молодец какая. Только запираться-то не надо бы. Вдруг не откроешь потом.
Маняша расплылась в дурноватой улыбке, показала рукой в сторону окна. Проследив за её взглядом, я увидела на облупившемся подоконнике, прямо между колбами и пробирками, тоненькую стопочку. Чёрно-белые фотографии.

-Ы-ы-ла! –А-а-ш-у! - -У-а-а-ю!, -Маняша доверчиво прижалась к деду, подставила под руку тоненький, блеклый хвостик бесцветных волос, - У-а-а-ю! У-а-гу!

Дед погладил ее по голове и неловко сглотнув, вдруг закашлялся, словно подавился едким, дерущим горло дымом, и отвернулся в сторону. Я испуганно стояла рядом, плохо понимая, что здесь происходит. Это невнятное мычание, наполненное неким смыслом, дедов странный кашель, его совершенно удивительная нежность по отношению к этому болезненному, обделенному разумом созданию – было во всем этом что-то такое очень страшное, безысходное и совершенно непонятное.

--А-а-ш-у!, - снова разулыбалась вдруг Маняша и потянула меня за рукав. Я машинально пошла за ней к окну.

Дед, уже взявший себя в руки, стоял у меня за спиной. А Маняша бережно перебирала тонкими пальцами в обкусанных заусеницах лежащие фотографии.

-У-а-ю! –е-о-г-у!, - повернулась к деду с мольбой, граничащей с отрешенностью.
-Маняша, ну что значит не могу! Понятно, что скучаешь. Но что делать. Надо через «не могу». Надо. Саша был бы очень недоволен, если бы увидел тебя в таком состоянии. Вот увидел бы тебя Саша сейчас и возмутился бы. Сказал бы, что это моя мама себе позволяет? Почему это она так распустилась?

Меня как током ударило. Мама... У Маняши был сын.

Со всех фотографий на нас смотрел курносенький мальчик в белой футболочке, к которой был приколот октябрятский значок, и в пилотке. Мальчику было на вид лет 7- 8. Точно такое же луноликое лицо, слегка приплюснутый носик –отголоски многолетнего царствования Чингиз-Хана мало для кого на Руси прошли незамеченными – открытая улыбка.

На одной из фотографий мальчик сидел на карликовой лошадке, на другой – что-то задумчиво читал, на третьей рядом с ним стоял крупный, широкоплечий мужчина с капитанскими погонами на форменной рубашке и невысокая, миловидная женщина лет 30.

Её сложно было назвать красавицей, но что-то такое неуловимо притягательное было в меленьких, непрорисованных чертах лица, в маленьком аккуратном носике, в этой круглолицести. Женщина держала за руку статного капитана, а тот в свою очередь положил руку на плечо мальчику в пилотке. Фотография была явно постановочная, снятая на натуре. На заднем плане виднелись какие-то сопки и совсем вдали – густой сосновый лес.

Я не могла оторваться от этого последнего снимка. Между той молодой, цветущей женщиной и этой мычащей, выцветшей, неопределённого возраста вечно улыбающейся тёткой лежали не просто несколько десятилетий. Между ними была пропасть. Что же должно было произойти, чтобы счастливая жена и мама – а я была уверена, что Маняша была счастлива – превратилась в это...это... я даже слова правильного подобрать не могла.

-Е-е-о-у!, - продолжала печально подскуливать Маняша, зачем-то держа меня за руку, - у-а-ла!
Дедушка забрал у неё из рук фотографии, достал из кармана связку ключей, отпер один из ящиков стоящего тут же письменного стола и убрал их туда. Снова запирать почему-то не стал.



- Я понимаю, что устала. Ну, Маняшенька, всем трудно. Ты вот что мне скажи, дружочек, - дед пододвинул стул, сел и потянул Маняшу к себе. Она, наконец отпустив мою руку, с готовностью подошла поближе и встала прямо перед ним, слегка склонив голову набок, как провинившаяся школьница – перед строгим учителем, - Мне бы надо провести перепись лабораторного инвентаря. Ты как? Готова поработать еще?

Маняша активно затрясла головой и снова растянула губы в дурашливой улыбке.

- Ну вот и прекрасно. Сейчас кто-нибудь из сестричек тогда придет, займется переписыванием. А ты будешь подавать, пыль протирать. Согласна?

-А-э-о!, - и снова эта совершенно обезоруживающая, беспомощная улыбка. У меня по спине потекла омерзительная липкая струйка, стало вдруг зябко. Я очень боялась, что начну стучать зубами и дед это все увидит.

-Отлично!, - дед резко встал, и древний больничный стул жалобно скрипнул под его грузным телом.
В дверь тихонько поскреблись.

-Вы еще здесь?, - в проём просунулась голова старшей сестры Полины Петровны, - А там вас ждут из Первой градской...Офтальмолог какой-то приехал. Микочка, идем ко мне, девочка, чего тебе здесь...

-Полина, ты как раз кстати!, - дедушка распахнул дверь и отошел в сторону. Вдвоем с броненосцем Полиной было не разойтись.

Полина Петровна с грациозностью переобувшегося в свежие копытца гиппопотама вплыла в кабинет. И неважно, что у гиппопотамов не бывает копыт. Мне настолько понравилась ассоциация, что я на секунду забыла и о мерзком холодном поте, и о мальчике в пилотке, и о статном капитане на фоне сопок. Представив Полину Петровну на вольном выпасе где-нибудь в саванне , в песочной цветовой гамме вблизи бурого водоёма, я неожиданно для себя громко прыснула.

Все трое , включая Маняшу, обернулись ко мне.

-Извините, - пискнула, чтобы что-то сказать, и попятилась назад, наткнулась на дедов стул и, больно ударившись локтем, еще и вскрикнула. Всё у меня не как у людей, ей –богу.

-Мика, ты можешь не создавать вокруг себя ненужный звуковой ряд?, - рявкнул дед, и повернувшись к Полине Петровне, скомандовал, - Пришли сюда Люсю. Они с Маняшей займутся инвентаризацией. Маняшенька, да?

-А-э-о!, - я уже начала различать за невнятным набором звуков целые слова.
Конечно, сказала Маняша. Конечно она будет проводить инвентаризацию. Это же лучше, чем раскладывать на подоконнике фотографии.

- Лады. Я тогда пошел к профессору. Приехал, говоришь, уже? Мика, - повернулся ко мне, - Хочешь – езжай сама к бабушке, а хочешь – посиди у Полины, чай попей. Мне минут сорок нужно еще.
-Мы с Микушей посидим, - подхватила меня под локоть неутомимая гиппопотамша, - почаёвничаем. Маняшенька, сейчас Люся придет.

Ответом нам было только добродушное мычание.

Первым из лаборатории вышел дед. Вышел, не оглядываясь. За ним, чуть не снеся дверь - Полина Петровна в клетчатых тапочках. Я только сейчас обратила внимание на то, что она таки послушалась дедова совета и сменила обувь. Последней выходила я. А за спиной у меня оставался человек, которому сейчас предстояло мыть колбы. Или переписывать инвентарь. Или еще что-то делать. Лишь бы не смотреть часами на мальчика в пилотке.

Мы шли по коридору, не говоря ни одного слова. Около лестницы дед наконец обернулся.
-К Полине Петровне идешь? Ну давайте, девочки, попейте чайку. Мика, я зайду за тобой. Полину только не отвлекай. Она на работе, между прочим.

И не дожидаясь ответа степенно пошёл вниз по ступенькам.

-Микочка, ну пойдем! – Полине явно не терпелось остаться со мной наедине.

Позвякивая связкой ключей, она грузно двинулась в направлении процедурной. Я не очень понимала, что нам с ней делать пресловутые сорок минут, но тайна Маняши не давала покоя. Дед вряд ли будет что-то рассказывать. А вот Полина...

Tags: круглые кубики, кусочки паззла
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 48 comments