?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Шелкопряд. Глава 25

Глава 25

Наверное, в эротических фильмах все должно выглядеть по-другому. Он открывает дверь гостиничного номера, она тянет его к себе, трется щекой о колючую щетину, шепчет на ухо «скорее же!». Он прижимает ее к стене, рывком стаскивает одежду, так, что разлетаются пуговки на блузке, пальцы путаются в застежках лифчика, а губы жадно касаются глаз, ушей, шеи. А потом в кадре появляются спутанные в тугой клубок кружевные черные чулки, брошенная туфля со шпилькой — почему-то всегда одна, мужская рубашка, трусики. И обессиленные, счастливые, они отдыхают на скомканных простынях, ее голова — на его груди, и переплетенные пальцы. И затуманенный взгляд...

Так бывает в кино. Но не в моем. У нас все было по-другому. Марк не ответил на мою эротическую атаку. Мягко отстранил мои руки, поцеловал в щеку и жестом пригласил в комнату. Проходи, Кейт.

Меня как ушатом ледяной воды окатило. И все очарование сразу исчезло, словно развеялся предрассветный туман над осенней, подернутой первой наледью рекой. Я спокойно прошла внутрь, оглянулась.

Двухкомнатный номер был обставлен в восточном стиле. Низкие, болотного цвета диванчики в гостиной — как красиво оттеняло бы их мое ежевичное белье, — резные креслица, невысокий столик на витых ножках в виде двух драконов, темно-зеленые тяжелые портьеры, подхваченные по бокам золотистыми шнурами с длинными кистями, огромный плазменный телевизор в полстены. И громадное окно с великолепным видом на океан и колышущиеся на волнах белоснежные яхты. В приоткрытую дверь спальни виднелась огромная супружеская кровать с темно-зеленым же покрывалом, расшитым затейливыми ориентальными узорами. Должно быть, этот номер стоит целое состояние.

Я церемонно уселась на диван, закинула ногу на ногу. Ну и что дальше? Он молча подошел к мини-бару, достал запотевшую бутылку минеральной воды, налил в два бокала, вытащил из небольшого холодильника уже нарезанный лимончик. Поставил все это на столик и наконец подсел ко мне.

Я все это время внимательно его рассматривала. При дневном свете он оказался не так хорош, как в полумраке бара. Тяжелый подбородок, не вяжущийся с изящной формы носом с горбинкой, не очень хорошая кожа — бледная, с широкими, крупными порами.

Только удивительно яркие серые глаза с желтоватым отливом, какого-то невероятного латунного оттенка притягивали взгляд. Странно, что они мне показались стальными... От них невозможно было оторваться. Белокурые волосы были прекрасно промыты, пострижены рваными прядями и уложены с тем самым элегантным беспорядком, который демонстрирует наличие у владельца дорогой кредитной карточки. Такая прическа после черт знает скольких часов полета — это показатель.

И фигура, конечно. Прекрасно прокачанная, поджарая мужская фигура с широкими, развернутыми плечами, узким тазом и мускулистыми, крепкими ногами. Красивый мужик, как ни крути. Не совсем такой, каким он показался мне ночью в джаз-баре, но все равно красивый.

Он протянул руки, взял мою ладонь. И я поняла, что оно все же будет. Не так, как мечталось, без разорванного белья и душераздирающих стонов, но все равно будет. Этот парень действовал на меня совершенно демонически. От его рук снова шел жар. Точно так же, как тогда в баре. И в голове мгновенно возникли полузабытые ассоциации — темнокожий музыкант с саксофоном на ступеньках двухэтажного колониального дома, полная негритянка с лоснящейся кожей, рвущий душу контрабас, крепкие горячие объятия с запахом муската и теперь почему-то лимона, руки на моей талии, губы — на мочке уха... ему нужно сделать только один шаг, даже не шаг — жест. И я разденусь сама...

— Кейт, у тебя что-то случилось? — низкий голос с хрипотцой, белокурая челка падает на один глаз, а нежная и немного грустная улыбка демонстрирует идеально ровные зубы.
— С чего ты взял? — а вот мой голос звучал не слишком уверенно, хотя я очень старалась. — Мне просто очень хотелось тебя видеть.

Я высвободила руку, потянулась в сумочку за сигаретами.
— В номере не курят, извини. — Он рассматривал меня так, что мне стало не по себе. Так меня не изучал ни один мужчина. Даже Эрик в период нашего знакомства, потерявший голову от стройной девушки с русыми косами Эрик, был сдержанней. Этот мужчина уже сейчас брал меня — сильно, властно и одновременно очень осторожно. И главное — не дотрагиваясь до меня и пальцем.

— Так почему ты решил, будто что-то случилось? Ты же бросил все и прилетел ко мне. Ты же этого хотел, нет? Что тебя теперь удивляет?
— Я не так себе это представлял. — Он пружинисто встал, подошел к окну. Несколько секунд постоял, глядя на проплывающие вдали яхты, и, не поворачиваясь, проговорил почти шепотом: — Я влюбился, Кейт. Никогда не думал, что так бывает. Вот так вот увидел женщину и потерял голову. Но... для меня это не просто секс. Кейт, подумай, тебе это действительно надо?

Он наконец повернулся, подошел ко мне, сидящей все на том же диване, опустился на корточки, заглянул в глаза снизу вверх.
— Мне показалось, ты бежишь от чего-то. Или мстишь кому-то, не знаю. Это был мой выбор — прилететь сюда. У меня сейчас есть свободное время и деньги для того, чтобы позволить себе роскошь пересечь земной шар и просто повидать женщину, которая... в которую я влюбился. Если ты не хочешь, или тебе это не надо, мы просто поболтаем, и я завтра же исчезну. Я не собираюсь разрушать твою семью, если... если есть что разрушать.

Я положила ему руки на плечи, а потом вдруг притянула к себе.
— Я хочу этого. Правда. Не надо ничего планировать, не надо ни о чем рассуждать. Иди ко мне.
— Ты же ничего обо мне не знаешь, кроме того, что я фотограф. Ты даже не спрашивешь, есть ли у меня жена.
— Мне не важно.

А потом... потом все произошло. Я не знаю, как это описать. Это было не хорошо и не плохо, просто по-другому. Чужое тело, чужой запах, не те движения и не тот темп. Сладко, мучительно-приторно, тягуче-нежно, но по-другому. Не так, как с Эриком. Я его не стеснялась, нет. Наоборот, купалась в его любовании мной, в его захлестывающей и одновременно спокойной страсти... Странное выражение какое — спокойная страсть. Но все так и было. Он властно и уверенно брал то, что считал принадлежащим ему. Не говорил мне бесконечных ласковых слов, не шептал на ухо всякие пошлости. Просто брал.

И мне, с одной стороны, это дико, нереально нравилось, а с другой... я выдохнула, когда все закончилось. Двоякое какое-то ощущение. Мне было безумно хорошо от того, что меня хотят. Меня, Катьку Соловьеву, мышь лабораторную в ежевичном белье с поролоновыми прокладками в лифчике, отсутствием талии и плохо сделанным педикюром. Меня хотят, в меня влюбились. Этот роскошный, небедный и стильный мужик бросил все и действительно прилетел на далекий остров только для того, чтобы побыть со мной.

Он смотрел на меня так, что я забыла и об Эрике с его Марицей, и о пережитом вчера шоке с Алексом, и о так испугавших меня ночью симптомах моего психического нездоровья. Обо всем забыла. Я сходила с ума от его прикосновений, от того, как он дотрагивается до моего плеча, как целует ямочку на шее, как двигается... Он наслаждался мной, пил мелкими глотками, как хорошо выдержанный виски, рассматривал бокал на свет, вдыхал аромат. Я это чувствовала. И впервые за долгое время не ощущала себя одинокой, брошенной, поломанной куклой.

В детстве мы с мамой возвращались из школы и увидели, что кто-то перевернул мусорный бак, и все содержимое высыпалось прямо на землю. В куче мусора среди разбросанных бутылок, обрывков бумаги и тошнотворно пахнущих пищевых отходов валялась старая кукла. У нее была вырвана половина волос и отломаны обе ноги. Они лежали тут же, в подтаявшем, буром снегу.

Целлулоидное голенькое тело в грязных подтеках выглядело настолько жалко, что у меня — девятилетней рослой девицы — потекли слезы из глаз. Последние полгода я чувствовала себя именно такой куклой — исковерканной, забытой, вышвырнутой в придорожную грязь. Марку удалось починить игрушку. Он нашел клей, приделал ноги и расчесал волосы. Кукла ожила. Осталось отмыть и обогреть...

Мне было хорошо с ним, очень хорошо. Физически.
А вот эмоционально... Я поймала себя на том, что, нежась в его теплых, умелых руках, думаю совсем о другом. Если бы он только знал, о чем я вспоминала... если б только знал...

В юности, на третьем курсе нас, девятнадцатилетних московских девочек, отправили в филологическую экспедицию в Вологодскую область. Мы бродили по богом забытым селам в резиновых сапогах и повязанных по-деревенски крест-накрест пуховых платках, месили непролазную грязь, заходили в покосившиеся бревенчатые домишки и спрашивали беззубых, сгорбленных стариков и старух, помнят ли они местные легенды и предания.

Было безумно интересно и очень сложно. От этого запаха затхлости пополам с навозом, от закопченных котелков на русских печках, от прогорклого масла, от слезящихся старческих глаз и трясущихся морщинистых рук. От того, что нужно было пить с ними чай из алюминиевых кружек, и угощаться кислыми щами, и слушать, слушать, слушать, не перебивая, часами. Очень хотелось домой, в Москву, в чистенькие хрущевки с сервантами, заставленными гжелью, под мамино крылышко.

В последний день, перед самым отъездом, мы с подружкой забрели в заброшенную церковь, стоявшую на холме на окраине одного из сел. Осыпающаяся штукатурка, выбитая дверь, валявшаяся тут же вместе со ржавыми петлями, и отсутствие креста не оставляли никаких иллюзий. В предзакатных лучах солнца церковь выглядела угнетающе. Мы осторожно вошли внутрь, спугнув стаю огромных ворон, клевавших что-то в углу. Помещение было очень темным, пахло плесенью и сыростью. Испещренные матерными надписями кирпичные стены в выбоинах, обрывки рукописных плакатов, искореженная арматура и кучи строительного мусора по углам — все, что осталось от былого величия.

А потом мы задрали головы вверх. И у меня, воспитанной в атеистической семье, по спине побежал холодный пот. Потолок был расписан великолепными, прекрасно сохранившимися фресками. Библейские сюжеты, строгие лики святых, дева Мария с младенцем на руках... Они смотрели сверху распахнутыми, совершенно живыми глазами, словно следили за вошедшими в храм. И от них было не спрятаться...

Моя подружка Маринка, студентка-искусствовед, увязавшаяся в экспедицию просто так, от нечего делать, побледнела и почему-то перекрестилась.

— Ты чего? — Я испуганно взяла ее под руку. Мне показалось, что она сейчас упадет.
— Катя, это Бенуа. Это фрески Александра Бенуа, я точно знаю. — Она облокотилась о стену, распустила пуховый платок, расстегнула курточку, словно ей не хватало воздуха. — Мне папа показывал. Он же театральный художник, занимался историей дягилевского балета.
— При чем тут твой папа, и какое отношение он имеет к Бенуа?

— А Бенуа делал костюмы к дягилевским «Русским сезонам». И у папы в архиве есть фотографии всех его работ. Старые снимки, любительские, черно-белые. Папе много лет назад один белый эмигрант, старенький совсем, из Парижа передал и наказал хранить как зеницу ока и никому не показывать. И эти фрески там были... Я не могла перепутать.
— Маринка, этого просто не может быть. Чьи-нибудь фрески, подумаешь, церковь-то заброшенная... Глухомань какая. Здесь и дорог-то нет. Какой Бенуа?!

— Пойдем отсюда скорее! — Она округлила глаза, и мне почему-то передался ее ужас, хотя я была очень далека от мира искусства. — Странное какое-то место. Жутковатое. Здесь энергетика плохая. Побежали быстрее. Это же Бенуа! Великий Бенуа! А они его — в помойку!
Мы рванулись к выходу, а сзади, в совершенно пустом помещении, что-то ухнуло и с грохотом обрушилось вниз. Мы бежали до самой околицы села, не оглядываясь, и мне померещилось, что где-то высоко в небе мелькнула черная тень.

— Ты тоже видела? — прошептала Маринка, задыхаясь, и мы понеслись еще быстрее.
Перед самым отъездом мы с Мариной зашли в местный сельский клуб. Седенькая бабушка в телогрейке и ботинках «прощай, молодость», надетых поверх грубых коричневых колгот, сосредоточенно читала Тютчева.

— Извините, а вы давно здесь живете? — спросила подружка с порога.
— Всю жизнь, девоньки. И коллективизацию пережила девчонкой, и мор, — бабуля трогательно «окала» и меленько трясла головой в такт своим словам, — и завклубом уж, почитай, сорок лет служу. Еще когда в церкви клуб-то был. Видели церкву нашу?

— А чьи там фрески, бабушка? — решилась я. — Уж больно необычные. И краски такие яркие, сочные.
— Ручаться не буду, но старики в селе болтали, что Бенуа Ляксандра, — старушка привстала, поправила букольки на голове и почему-то заговорила чуть тише: — Был такой художник великий русский. Давно уж расписал, в пятнадцатом году, кажись. Сбег он с России-то в двадцать шестом, от большевиков, ничего от него и не осталось. А в тридцатых супостаты церкву порушили, священника сослали на Алтай, в лагеря, со всей сЕмьей. А в церковке нашей клуб потом сельский был. До пятидесятых годов, почитай. А потом и вовсе покрушили все, свалу там устроили...

— А про фрески-то, про фрески кто-то знает? — закричала Маринка. — Это ж достояние народное, его ж охранять должны!
— Да все знают, девонька, все знают. Тут осталось-то в селе пятьдесят душ всего. А в двадцатые было около трех тысяч. Кому оно надобно-то, коль церковь без креста? Осквернили храм-то божий, загадили. Нехорошее там место теперь, ой, бедовое место... Местные туда не ходют, боятся. Как клуб перенесли, так и не ходют. Болтают, что святым не нравится, когда их тревожат.

Мы с Маринкой попрощались с бабушкой и, пришибленные, раздавленные, побрели к своим, чтобы в тот же вечер уехать из странного села, от старой разрушенной церкви, где над клюющим мусор вороньем распластались фрески великого Бенуа...
Вот о чем я думала, откликаясь на поцелуи Марка, обхватив раскинутыми ногами его литую, мускулистую спину, откинувшись во влажные, пахнущие мускатом и лимоном подушки. Я чувствовала, что осквернила что-то святое, что сорвала крест с колокольни и запустила в божий храм иноверцев...

Не в Марке было дело, во мне. В моих детях, в нашем с Эриком прошлом, в воскресных чаепитиях с самоваром, в томике Тургенева на прикроватном столике, в доме с мезонином. Я сорвала с петель железную дверь и впустила в дом чужака. Ласкового, нежного, но чужого... И Эрик вместе с его изменой тут ни при чем. Ему с ней жить. Ему со своей совестью договариваться. А я не могу так.

— Кейт, тебе было плохо со мной? — Марк приподнялся на локте, заглянул мне в глаза. — Я ни на что не претендую, слышишь? Мне важно просто видеть тебя иногда... если ты этого захочешь.
— Все было чудесно, милый. — Я пыталась унять внутренний озноб и как-то собраться с мыслями. — Мне сейчас придется уйти. Дома ждут.

Я провела рукой по его влажным, потемневшим от пота волосам, поцеловала в уголок губ и вскочила. Надо бы принять душ, но не могу. Не могу оставаться здесь больше ни минуты. Чувствую себя грязной, чувствую его пальцы на моей коже и хочу еще и еще... Хочу видеть восхищение в его глазах, хочу целовать мускулистую грудь и подчиняться его воле. И от этого только страшнее. Потому что дома Шанталь и Алекс. И Эрик. Предатель Эрик. Враг Эрик. Родной мой, единственный Эрик.

Я быстренько натянула одежду прямо на мокрое тело, пригладила волосы у зеркала. Он смотрел на меня, лежа в кровати, пристально, прожигающим насквозь взглядом, и не говорил ни слова.
— Я позвоню тебе вечером, Марк! Мне правда надо бежать.
— Кейт, я все понял. Спасибо тебе. Я был счастлив эти минуты. По-настоящему счастлив.
— Я обязательно позвоню.
— Иди, Кейт. Не надо ничего обещать. И помни о том, что ты прекрасна.

Я захлопнула дверь и, не давая себе оглядываться, побежала по коридору к лифту, а выскочив на улицу, мгновенно поймала машину, едущую в нашу сторону. Главное — не задумываться ни о чем. Иначе... Иначе я сойду с ума. Я хочу вернуться к Марку и... что там у нас было... и я очень хочу домой. Обнять Алекса и Шанталь, поболтать с Зойкой, принять наконец душ. И увидеть Эрика. Предателя Эрика. Мужа моего любимого Эрика.
Зойка открыла мне дверь с каким-то странным выражением на лице.

— Что, Зоя? Опять что-то с Алексом?
— Нет, Кать, с Алексом все нормально. Они с Эриком и Шанталь на океан уехали. А я осталась тебя ждать.
— Что ты объяснила Эрику? — Я быстро прошла мимо нее, не давая ей возможности задавать мне вопросы, на ходу снимая с себя майку и брюки. — Пойду окунусь, жарко очень. Ты со мной?

— Эрик ни о чем не спрашивал, — пробормотала Зойка непривычно хриплым голосом.
— Тогда почему ты такая странная, Зой?
Я обернулась и посмотрела ей в глаза.
— Кать... я с тобой тоже начну сходить с ума. Уже начала, — она взяла со стола стакан колы, судорожно глотнула, — я тут рассматривала фотографию... ну ту, с Марицей, из бумажника. Эрик оставил все документы дома, чтобы можно было бросить вещи на пляже и вместе с детьми пойти купаться.

— И?
В животе что-то сжалось и ухнуло вниз.
— Кать... Кать, помнишь, там заколка была у нее в волосах? Я с вами точно в дурку попаду.
— Почему?
— Кать, у меня есть точно такая же заколка. Мне Пол подарил лет пять-шесть назад.

------------------------------------------
Книгу целиком можно купить на "Амазоне" как в бумажном так и в электронном виде

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
gurka_ju
Jun. 11th, 2016 12:17 pm (UTC)
Ань... не зря я с шести утра жду... какой язык у тебя прекрасный! И захватывает, как давно нм одна книга не захватывала...
am1975
Jun. 11th, 2016 12:23 pm (UTC)
Спасибо, дорогая! Не зря я про себя говорю "профессиональный тунеядец с хорошим языком":)) Спасибо, очень приятно!

logvinova1291
Jun. 11th, 2016 02:41 pm (UTC)
Анна, простите, но с нынешнем курсом доллара не могу купить книгу на Амазоне, а окончание главы заинтриговало! Жду следующей субботы с нетерпением!!!
am1975
Jun. 11th, 2016 03:38 pm (UTC)
Я специально выкладываю книгу по главам, чтобы люди, которые хотят её прочитать, но не могут по каким -то причинам, сделали это здесь, в журнале. :))

Так что не надо ничего покупать, если нет возможности.

Спасибо, я рада, что интересно.

crescent_dr
Jun. 11th, 2016 05:05 pm (UTC)
Да уж..... там настоящая Санта-Барбара в отношениях. Опять буду ждать субботу.
am1975
Jun. 11th, 2016 06:00 pm (UTC)
Уже близка развязка.:)

Ждите!:))
( 6 comments — Leave a comment )

Profile

am1975
just_try

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com