?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Шелкопряд. Глава 11

Столько хороших слов вы, друзья, написали в мой предыдущий пост с вопросом о том, устраивает ли вас формат, разбивка на главы и т.д., что вот вам еще одна глава. Длинна-а-ая... Я очень благодарна тем, кто оставляет отзывы, кто пишет письма. Это наверное самое ценное и самая лучшая награда для автора. Спасибо большое. Комменты все к главам я по-прежнему скриню, так что не стесняйтесь, пишите, что хотите. Не нравится, не так, не верите - тоже пишите. Такое вот интерактивное литературное рагу. В следующие выходные меня не будет, успею -выложу в пятницу. Спасибо еще раз. Согласно вашим пожеланиям буду наверное дальше выкладывать по три главы.
........................................................

Глава 11

Когда я подъехала к бару, Зойка была уже там. Она ждала меня на ступеньках, зябко кутаясь в коротенькое клетчатое пончо. Из-под пончо выглядывали полненькие Зойкины ноги в ярко-зеленых колготках и лаковых полусапожках на сплошной платформе. Юбки видно не было. Видимо, она была настолько микроскопической, что полностью умещалась под пончо. Я всегда удивлялась ее умению одеваться. Надень я нечто подобное, выглядела бы как цапля на ходулях. А на ней — просто произведение искусства.

При этом Зойка прекрасно отдает себе отчет, что, мягко говоря, неидеально сложена. И ноги полноваты для коротких юбок, и бедра могли бы быть постройнее. Но ее задача — эпатировать. Как-то она мне объясняла, что вся ее прелесть — именно в неправильности. Идеальных красоток любить несложно. Они все одинаковы, как взращенные на одном и том же комбикорме бройлерные курицы. Длинноногие, узкобедрые, с выпрямленными волосами. Да и годков им на пару десятков поменьше. А ты попробуй увлеки мужика, будучи женщиной средних лет с не самой совершенной фигурой. Здесь требуется выдумка и шарм, умение подать себя и определенная смелость.

Вот чего-чего, а смелости и куража Зойке не занимать.
— Катюха, ну сколько можно ждать! Я уже окоченела вся. Вон, зуб на зуб не попадает.
— Зой, я так рада... Ты не представляешь, как мне было плохо без тебя. Я же... Я даже не знаю, как объяснить.

От волнения язык начал заплетаться, да и не умею я говорить всякие нежности. В этом мы, наверное, с Полом похожи. То есть умею все-таки, но только когда это адресовано моим детям. Для всех остальных я ледышка Кейт. Холодная и закрытая, как бутылка хорошего вина, хранящегося глубоко в погребе до лучших времен. Наверное, когда-нибудь ее достанут, любовно сотрут пыль, откупорят пробку изящным штопором и разольют по бокалам. Наверное. Только вот когда...

— Зой, слышишь?
— Катька, пошли. Не болтай, а работай локтями. Сегодня здесь будет не протолкнуться. А нам нужно занять место поближе к сцене. Говорю же, сегодня играет Питер. Его нужно слушать с расстояния вытянутой руки. От него такие вибрации идут...

Не давая мне вставить больше ни слова, Зойка подхватила меня под руку и увлекла в дымное чрево джаз-бара. Этот бар мы с Зойкой облюбовали несколько лет назад. Выдержанный в благородно-бордовой цветовой гамме, с тяжелыми мраморными барными стойками, свисающими с потолка затейливыми светильниками в виде сцепленных между собой блестящих полусфер и гобеленами на стенах, он принадлежал к категории «приличных мест», которые обычно рекомендуют в путеводителях привередливым европейским туристам. «Здесь вы найдете эксклюзивную атмосферу, изысканный выбор напитков и приличную публику».

Публика в этом баре была действительно полубогемной. Здесь собирались галеристы и художники, дизайнеры и клерки из рекламных агентств, расположенных неподалеку, здесь играли отличный джаз и пользующийся своеобразной репутацией блюз. Мы с Зойкой, не имеющие никакого отношения к артистической тусовке, попали сюда совершенно случайно — один из моих коллег рассказал как-то об уютном местечке с непринужденной атмосферой и прекрасной винной картой. Пришли — да так и остались на многие годы.

Сегодня в баре было не протолкнуться. Джаз-банд из Нового Орлеана давал единственный концерт, и ценителей набралось столько, что персонал был вынужден выставить дополнительные стульчики в проходах между столиками.

По залу туда-сюда сновали официанты в форменных бордовых пиджачках — под цвет стен — и бордовых же перчатках, элегантные мужчины в шейных платках и небрежно накинутых на плечи пиджаках лениво потягивали холодный виски со льдом. Сопровождающие их женщины — все как на подбор холеные, эффектные, одетые с тем самым шиком, который выдает представителей богемного сословия, — заказывали в основном мохито, дайкири и прочие дамские напитки.
В этом баре существовал своеобразный дресс-код, по которому безошибочно отличали своих. Никаких бриллиантов и обнаженных плеч, никаких меховых манто и лайковых перчаток. Только крупные авторские украшения, невесомые блузки в сочетании с легкими как перышко газовыми шарфиками, и тут же — тяжелые армейские ботинки вкупе с легчайшей шифоновой юбкой, разноцветные рубашки с тертыми джинсами и даже куртки-косухи с длинными трикотажными платьями. Богема, одно слово.

Зойка со своими зелеными колготками и массивным колье из запеченной глины, покоившимся на ее мощной груди, как нельзя лучше вписывалась в местный антураж. Под пончо у нее оказалось коротенькое черное платье с крупными зелеными клиньями по бокам, визуально уменьшающими бедра и делающими ее фигуру на два размера стройнее. Зойка была в своей среде. А я... Я, как обычно, оказалась белой вороной. На мне были серебристая просторная трикотажная кофта и черные брюки. Впопыхах я даже забыла украшения. Моя мама бы сказала «бедненько, но чистенько».

Одним словом, ничего особенного. Что-то перегорело внутри, пропало желание эффектно одеваться и придумывать новые образы. Когда это произошло? Да черт его знает. Эрик не обращал на мой внешний вид никакого внимания, и вне работы я одевалась скучно и очень традиционно. Впрочем, сегодня это было совершенно неважно. Наконец-то мы помиримся!
Зойка прорывалась к сцене, уверенно расталкивая руками встречный поток и постоянно ища кого-то глазами.

— Антонио! — взвизгнула она так громко, что у меня заложило уши.
Высокий гибкий официант с подносом, на котором стояло несколько наполненных бокалов, резко обернулся, расплылся в дружелюбной улыбке.

— Зоя! Рад тебя видеть! Сюда идите!
— Зой, кто это? — Этого парня я видела впервые.
— А... да ты не знаешь. Его младшая сестренка у меня в группе. Он нам местечко сейчас найдет.

Еще одна черта, которая меня всегда восхищала в подруге. Зойка знала абсолютно всех. В любом месте, в любом заведении у нее были свои контакты. В магазинах и в парикмахерских, в косметических салонах и вот теперь в баре. Родители детишек, которые ходили к ней в группу, знакомые Пола по автомобильной тусовке и «лошадники» из той конюшни, где Зойка и познакомилась в свое время с Эриком, а потом и со мной, еще кто-то.

Она умело плела сети, окружая себя нужными людьми, никогда никого не забывала, со всеми была приветлива и мила, делала комплименты женщинам и отчаянно кокетничала с мужчинами. И везде, практически везде чувствовала себя в своей тарелке. Такое вот удивительное качество, которому я, бука, отчаянно завидовала, но поделать с собой ничего не могла. У меня полностью отсутствуют навыки социализации. Для меня всегда было загадкой, о чем можно вести пресловутый small-talk . О работе? О погоде? О ситуации на бирже? Не знаю, не умею и, главное, не хочу. Для этого у меня есть Зойка.

Наконец мы пробрались к сцене. Антонио указал на маленький круглый столик, стоявший в самом углу, в уютном полумраке. Каким образом при таком столпотворении он оказался пустым, осталось для меня загадкой. Не иначе для Зойки держал.

— Спасибо, дорогой мой! Элиза твоя — просто королева. Маленькая модница. Я на нее не налюбуюсь. — Зойка небрежно сбросила пончо на спинку стула и тронула официанта за рукав.
Парень радостно улыбнулся, глаза потеплели.

— Да, она просто чудная. Пять лет всего, а такая кокетка. Что вам принести? Здесь сегодня толпа будет, но вас я обслужу в первую очередь.
— Спасибо, Антонио, — мурлыкнула подруга. — Принеси, пожалуйста, два мохито. Только побольше рома и поменьше сахара. Проследи, чтобы бармен сделал, как я люблю. Ну, как ты умеешь. Что бы мы без тебя делали!

В этом она вся. К каждому найдет свой ключ, где-то похвалит, где-то улыбнется, где-то подначит. Фантастический навык. Вот и сейчас. Два слова о сестренке официанта, и он уже тает, как плавящееся на солнце сливочное мороженое.

— Зоя, я все же хотела с тобой поговорить. — В ожидании напитков мы уютно расположились за столиком. Место было идеальным. Совсем близко к сцене и в то же время уединенно. Музыканты уже настраивали инструменты, и концерт должен был вот-вот начаться.

— О чем, Кать? — Зойка лениво потянулась, выгнув при этом спину как большая сытая кошка. И без того короткое платье немножко задралось, и сидящие напротив мужчины с интересом вытянули шеи, ожидая дальнейшего действа. Зойка, которая, конечно же, все видела, стрельнула глазами, кинула соседям по столу блуждающую томную полуулыбку и отвернулась.

Этого было вполне достаточно. «Коготок увяз — всей птичке пропасть», — любила она повторять. Ей удалось привлечь внимание, создать некое поле между ней и сидящими особями мужского пола, разыграть первый акт. Как там дальше пойдет — не важно. Зойка никогда не изменяла своему Полу. Но флирт был ее любимым времяпрепровождением.

— О том... что произошло между нами. Из-за Эрика. Зой, я дура, я была не права, — я пыталась подобрать слова таким образом, чтобы они не звучали картонным, безликим извинением. Мне так хотелось донести до подруги, что она мне дорога, что моя внезапная истерика — всего лишь эмоциональный всплеск, который больше не повторится.
— Кать, не майся дурью. Бывает, понесло тебя. Я уже забыла. Больше вишни к вам приносить не буду. Делов-то. — Зойка хрипло хохотнула, снова скосила глаза в сторону соседнего столика.

Мужики, услышав незнакомую речь, еще больше напряглись и смотрели в нашу сторону практически не отрываясь. То есть не в нашу сторону, а на Зойку. — Давай забудем, и все. Если ты, конечно, не считаешь, что мне нужен твой филологический сухарь.

Она явно не хотела говорить на эту тему. Я была несколько сбита с толку. К чему тогда эти две недели молчания, и отказ подходить к телефону, и четкие инструкции для Пола? Испытывала меня? Хотела проучить?

В этот момент принесли напитки. Мохито оказался очень крепким, и после нескольких глотков по телу растеклось приятное тепло, руки стали тяжеловатыми, а в плечах появилась легкая ломота. Как после дня, проведенного в спортзале.

— Катька, ты вот мне скажи. — Зоя перегнулась через столик. Наклонилась ко мне совсем близко, так что на меня пахнуло ее духами. Что-то такое горьковатое и в то же время с приторным привкусом. Как полынь с медом. — Что мы будем делать с отпуском? Я думаю, мне все же не стоит с вами лететь. Семья есть семья, а я хоть и близкий, но все же посторонний человек.

— Зоя, как ты можешь!
— Да брось, подруга, нормально я могу. Мне понятно, что вопрос исчерпан, и больше я его поднимать не собираюсь, но я же знаю, что такое ревновать мужика. Мыслишки там всякие скачут как блохи, знаки мерещатся, вещдоки сами собой сыплются. Не... Мне наши с тобой отношения дороже. Слетаю вон к подружке в Калифорнию. Она меня давно зовет.

Зойка испытывающе смотрела на меня. Она снова играла со мной. Или мне казалось? Я сделала несколько судорожных глотков. Идиотская привычка пить прямо из бокала, несмотря на наличие соломинки. Кейт Лихтман все же не леди. А уж Катька Соловьева — и подавно. Мысли путались. Мне очень-очень хотелось, чтобы Зойка поехала с нами.

Мы же договаривались, и все такое. Или не хотелось? Червячок-то грызет яблоко изнутри. Или нет? Врешь себе, мадам Лихтман. Ох, врешь. До конца так и не поверила. Хотя чему там, собственно, не верить? Эрик с того времени, как произошел этот злосчастный эпизод, ни разу не вспоминал о Зойке. Он даже не заметил ее отсутствия.

— Больная ты, Катька. — Она буквально читала мои мысли. Было в этом что-то тревожное и приятное одновременно. Странное единение и в то же же время скрытая опасность. Словно прыгаешь в тандеме с парашютом. Было у меня по молодости такое приключение. Уже в Канаде, но еще без Эрика. Это удивительное ощущение сцепленности, мощная налитая спина инструктора передо мной, запах его одеколона совсем близко — даром что в шлеме — и безумный, животный страх, когда по команде старшего мы вывалились из самолета. И сейчас то же самое.

— Почему больная-то? — я пыталась говорить небрежно и тщательно следить за тем, чтобы не дрожали руки. Когда я волнуюсь, водится за мной такой грешок. — Мы едем вместе! Решено. Завтра же закажу билеты.
— Так я же уже заказывала на свою фамилию , — насмешливо протянула подруга, неприятно растягивая слова. — Ты не перебронировала? Кать, я тебе клянусь, он мне не нужен. Не люблю мужиков в водолазках. И зануд не люблю. И потом... — Она игриво посмотрела на меня, зачем-то поправила бретельку лифчика. — Мне нужен горячий парень. Чтоб шмотки в хлам, и чтоб синяки оставались. А твой Эрик недаром выбрал скандинавскую филологию. Викинг, одно слово. Со всеми вытекающими.

Она меня явно злила. Или хотела встряхнуть. Или еще что-то. Что бы это ни было, ей это удалось. Вся эта история с внезапной эрекцией и моими подозрениями вдруг показалась настолько смешной и нелепой, что я расхохоталась в голос. И правда, зачем ей это? Она вон может любого мужика снять, если ей надо. Но не надо ведь. У нее дома панда-Пол, которого она ни на что не променяет. А у меня просто тараканы в голове. Прусаки.

— Зойка, ты права. Летим?
— Летим! — Зойка воодушевленно подняла свой бокал, чокнулась со мной, снова стрельнула глазами в сторону соседей. Один из мужчин, наблюдавших за нами, что-то вполголоса сказал склонившемуся над ним сутуловатому седому официанту. Тот вежливо кивнул и удалился. Появился через минуту с бутылкой дорогого белого вина.

— Это вам! От... — Он указал подбородком в сторону сидящих мужиков. — И еще. Вам просили передать, — он многозначительно посмотрел на меня, — что если вы не против, молодые люди хотели бы пригласить вас после концерта прогуляться по городу. С подругой, разумеется. — Он скользнул равнодушным взглядом по Зойке, обиженно надувшей губы.

— Мне? — Я аж поперхнулась. — Вы не ошиблись?
— Ну что вы, мадам. У меня профессиональная память, — официант галантно поклонился. — Вам открыть бутылку?
— Да, пожалуйста, откройте, — ответила за меня Зойка, пожалуй, чуть более поспешно, чем нужно. Она находилась не в центре внимания, и это был непорядок. Нарушение равновесия.
Официант быстренько откупорил вино, разлил по бокалам, стоявшим тут же, на подносе, и исчез.

— Катюха, да ты у нас женщина-вамп. Красотка! — Зойка наигранно закатила глаза. — Таких кавалеров склеила. — Она повернула голову в сторону столика напротив. Один из мужчин приветственно поднял бокал и посмотрел на меня. И вот это, наверное, все и решило. Впервые за долгое время я почувствовала себя привлекательной. Не безликой серой Кейт, не пресным, как несоленая рыба, филологом, а женщиной. И решение было принято. Словно кто-то наконец замкнул электрическую цепь. И пошел ток.

Конечно, мы поедем вместе с Зойкой. Она наш друг. Наш общий с Эриком близкий друг. И только так...

В этот момент начался концерт. В зале вдруг наступила абсолютная тишина, свет погас, только кое-где на столиках горели свечки, и в их дрожащем пламени отражались сосредоточенные лица слушателей. Прожекторы подсветили полукруглую камерную сцену. На мгновение исчезли все звуки, так что было слышно только звяканье бокалов и шуршание программок — все же это было достаточно элитное заведение, и к каждому концерту владельцы бара не ленились выпускать на свои деньги программу выступления.
А потом они заиграли.

Бог мой, что это было! Шестеро чернокожих мужчин, белозубые, блестящие от пота, излучающие какую-то невероятную энергию, творили на сцене чудеса.

Перед началом выступления Питер взял микрофон, представился, рассказал вкратце о том, что джаз, собственно, и зародился в Новом Орлеане, откуда потом распространился до Мемфиса, Сент-Луиса, а впоследствии и до Чикаго. Рапространился по Миссисипи на старых колесных пароходах, где чернокожие музыканты развлекали пассажиров музыкальными импровизациями, которым и названия-то тогда не было.

— Сегодня вам наверняка расскажут, что джаз одновременно возник в нищих негритянских кварталах Нью-Йорка и Канзас-Сити, — говорил он хрипловатым, низким голосом, тесно-тесно прижимая к губам микрофон. У него был приятный южный акцент с французскими нотками. — Не верьте! Колыбель джаза — это Новый Орлеан. И для начала мы сыграем вам импровизацию по мотивам наших знаменитых соотечественников, Сиднея Беше и Джозефа «Кинга» Оливера.
Питер отдал микрофон одному из музыкантов и взялся за тромбон.

Я совершенно не талантлива в музыкальном отношении, меня никогда не учили игре на фортепиано или каком-либо другом инструменте, но я могу отличить хорошее от плохого. Именно на таком уровне. Не Баха от Бетховена, не Стравинского от Шумана, а чистое, яркое исполнение от бездарного и тусклого. Это такое чисто субъективное ощущение, когда ты погружаешься в музыку, растворяешься в ней, забываешь о проблемах и просто плывешь по течению, как гонимый лютым, порывистым ветром осенний лист по подернутой рябью сизой реке.

Музыканты Питера играли не просто хорошо. Они играли божественно. Саксофон вибрировал в руках невысокого, субтильного музыканта в забавной полосатой кепке и клетчатых штанах на подтяжках, как живой, контрабас бился и клокотал, а тромбон... Зойка была права. Тромбон в руках Питера плакал, стонал, рычал, пел колыбельную и снова рычал.

В программе стояли композиции 20-х годов Фрэнка Тешемахера, Пи Ви Рассела, Джелли Ролл Мортона, Бенни Гудмена. И, конечно же, Луи Армстронга. К моему стыду, ни одно из имен, кроме Армстронга, не было мне известно. Но дело не в этом. Слушая Питера и его музыкантов, я видела картинки. Для меня музыка, так же как и запахи — это прежде всего цвет. И если классическая музыка — это скорее нежные, пастельные тона, лаванда или фисташки, крем-брюле или маренго, то джаз — это кроваво-красный, аквамариновый, насыщенно-бирюзовый и ослепляюще-оранжевый. Это энергичные, агрессивные цвета, это ощущение наполненности и визуальной сытости, если хотите.

Так было до этого вечера. Таким я воспринимала джаз, приходя с Зойкой в этот бар. Эрик, кстати, с нами никогда не ходил, считая джаз плебейством и музыкой угнетенного класса. Откуда у образованного человека, интеллектуала и умницы Эрика появились такие дикие представления, я не знала.

— Катя, пошто тебе эта черная музыка без ярко выраженной структуры? — поинтересовался он как-то вечером, когда мы в очередной раз собирались на концерт. — Не лучше ли сходить в консерваторию? Или в оперу. Туда, куда ходят все порядочные люди.
— Не лучше, — огрызнулась я тогда. — Зачем вообще противопоставлять одно другому? Мы же с тобой с удовольствием ходим в оперу. Это просто совершенно другое искусство. Ты же не сравниваешь хорошо прожаренный стейк с фуа-гра?

— Позволь полюбопытствовать, что в твоем, вне всяких сомнений изысканном, сравнении является нежнейшей гусиной печенкой? — ехидно бросил муж, и у меня пропала охота с ним дискутировать на эту тему. Ходить слушать джаз Эрик мне не мешал, но и восторга особого не выказывал.

Так вот, до того вечера я воспринимала джаз через цвет. А тут увидела картинки. Настоящие живые картинки. Огромные колесные пароходы, плывущие вдоль берега Миссисипи, двухэтажные бревенчатые строения Французского квартала, выкрашенные во все оттенки песочного. Резные балкончики, увитые нежнейшей зеленью, белые колонны с теми самыми балясинами, которыми так восхищается муж мой Эрик.

Мужчину с контрабасом на ступеньках, лоснящиеся черные лица вокруг, белозубые улыбки, сочные, коралловые вывернутые губы и непокорные пружинки волос... Когда-то, задолго до страшного урагана «Катрина», практически сравнявшего Новый Орлеан с землей, мне посчастливилось побывать в этом городе.

И сейчас я смотрела свое внутреннее кино, ведомая энергичной, рыдающей, хохочущей музыкой, и позабыв обо всем — о совершенно непонятных отношениях с Эриком, об астме Алекса, о ссоре с Зойкой, о том, что неизвестно, продлят ли контракт. Я была там, во Французском квартале, в бурлящем многоголосом водовороте джаза.

— Разрешите вас пригласить? — голос над ухом с ярко выраженным американским акцентом прозвучал совсем близко, так что я вздрогнула. Надо мной склонился тот самый мужчина, который недавно прислал нам с Зойкой бутылку белого сладкого вина. В полумраке я рассмотрела только тонкую рубашку благородного чайного оттенка и шейный платок, затейливо повязанный узлом вокруг могучей шеи. Лицо мужчины терялось в полумраке. Но голос молодой, приятный, очень мелодичный.

— Простите? — Я нехотя вынырнула из своих многоступенчатых видений, из негритянского гетто Нового Орлеана, и снова оказалась в монреальском баре. Не могу сказать, что возвращение было приятным. Мне там, в той реальности, нравилось намного больше.
— Я хотел бы пригласить вас на танец. — Мужчина галантно поцеловал мою руку. С перепугу я, ханжа и в душе все еще закомплексованная и не сильно привлекательная девочка Катька Соловьева, нервно дернулась, спровоцировав истерически-наигранный, глуховатый Зойкин смешок. Подруга сидела прямо напротив и с нескрываемым интересом наблюдала за развитием событий.

Я обернулась. Действительно, прямо у сцены официанты освободили достаточно широкую площадку, сдвинув столики к боковым проходам, и несколько пар, тесно сплетясь телами, колыхались под расслабляющие, томные мотивы саксофона. Бог мой! А я и не заметила, что играет медленная музыка. И как официанты двигали столики, не видела. Фантастика.
— Иди, Катюша! — повелительно сказала Зойка по-русски. — Такой экземпляр. Где ты еще такого выловишь?

Меня бросило в краску. Потрясающее Зойкино бесстыдство всегда меня возмущало. А если он понимает по-русски? Вероятность, конечно, невелика, но вдруг...

Не дожидаясь моего ответа, Зойка милостливо кивнула незнакомцу. Забирайте барышню. Она уже встает. От подобной наглости я совсем растерялась, но почему-то встала и покорно, как барашек на веревочке, пошла за мужчиной по направлению к сцене. Потом, когда я думала об этом эпизоде, никак не могла объяснить себе своего поведения.

Когда мы дошли до импровизированного танцпола, мужчина крепко обхватил меня одной рукой за спину, а в другую старомодно взял мою руку. Так танцуют танго, подумалось некстати. От его руки распространялось не просто тепло — жар. То ли виной тому синтетическая кофта — сто раз давала себе зарок носить только натуральные ткани! — то ли духота в зале, но по спине мгновенно заструился пот. Я невольно отстранилась и наконец смогла его рассмотреть.

Он был высок — я и сама немаленькая, метр семьдесят, а он был на голову выше меня, — и поджар. Не тощий, а именно крепкий, жилистый, как молодой жеребец. Тонкий нос с горбинкой, стальные холодные глаза и белокурая челка, зачесанная на косой пробор и падающая на лоб ниже бровей. Такие стрижки вряд ли носят банкиры и политики. Скорее всего, какой-нибудь художник или дизайнер. И этот шейный платок — как пропуск в мир богемы. Была в нем определенная привлекательность, какая-то холодная, леденящая прелесть. На вид ему было лет тридцать семь—тридцать восемь. До сорока в любом случае.

— Давайте познакомимся. — Он улыбнулся, и я вдруг поняла: что-то не так. Не с ним, со мной. Мне нравился этот мужик. Он еще не сказал толком ни одного слова, я не знала ни кто он, ни откуда, а мне уже было хорошо. Его рука на моей спине переместилась чуть выше, к плечу, и по мере ее движения я чувствовала, как начинает пульсировать жилка у меня на виске. Такого раньше не случалось.

Обернувшись в зал, я увидела Зойку, насмешливо наблюдавшую за нами. То есть ничего я не увидела, конечно. В зале было темно, и все прожекторы были направлены на сцену, но я была готова поклясться, что чувствую на себе ее хитрую, блудливую улыбку.

— Я Марк. Фотограф из Нью-Джерси. Мы снимаем здесь промо-проект для одного крупного рекламного агентства. А вы?
Фотограф. Значит, я не ошиблась.
— Кейт. Катя... Нет, Кейт.
Господи, что ж за дура-то такая? Совсем поплыла, мадам Лихтман? Забыла уже, когда с мужчиной последний раз танцевала? Потеряла навык?
— Катя, — повторил он протяжно, наклонившись к моему уху. Музыка играла достаточно громко, и разговаривать можно было только тесно прижавшись друг к другу. — Вы полька? Или русская?

Губы коснулись мочки уха, и мне стало дурно. Этот совершенно чужой человек вызывал во мне какой-то невероятный букет эмоций. Я заставила себя вспомнить об Эрике. О родном, любимом Эрике... Родном, любимом Эрике... Двенадцать лет вместе. Шанталь и Алекс. И общие интересы, и мужчина, трогательно влюбившийся в девушку с разноцветными лентами, вплетенными в косы.

— Катя, вы удивительная. Я смотрю на вас весь вечер и не могу оторваться. Я бы никогда не решился подойти, но эта музыка... Катя, вы разрешите проводить вас после концерта домой?
Я зачем-то теснее прижалась к нему, почувствовала литые мускулы под рубашкой. А так со стороны и не скажешь. Вроде худощавый, и все.

— Я... я не одна. — Щека к щеке, и дыхание совсем рядом. От него пахнет мускатом. Зачем он дотрагивается до моей шеи? Шея — это очень интимно. Шея — это как нательный крестик. Его не демонстрируют кому попало. И до шеи кто попало не должен дотрагиваться. Зачем он это делает? У него шершавые губы. Как-будто обветренные. И... он не целует. Он только дотрагивается. И мне почему-то хочется… хочется.

Чертово вино. Мы с Зойкой уговорили почти бутылку. И мохито сверху. Или снизу? Сначала же мохито было? Сверху-снизу. Я хочу быть сверху... Боже...

— Катя, вы оставите мне свой телефон? — Рука прижимает меня все теснее, перемещается к подмышке. Он зачем-то проводит пальцем вдоль талии, и я упираюсь в него грудью... и снова чувствую жар. От него идет жар. Точно. Музыка на секунду замолкает, и снова начинает рыдать тромбон, и передо мной кружатся какие-то чернокожие лица, и сверкающие жемчужинки зубов, и этот Марк, и белая челка на глаза...

Эрик. Мой любимый муж Эрик. Я же тебе никогда не изменяю. Эрик. Я не знаю, что со мной. Мне хорошо, очень хорошо и... господи, зачем я сунула руку за ремень его брюк?! Она же должна лежать на спине. Как и положено в танце... Все плывет-плывет-плывет...

Эрик, Эрик. Внезапно перед глазами появляется отвратительная картина. Эти его проклятые тренировочные штаны, и омерзительный бугорок, и текущий вишневый сок. И последующая страстная сцена в саду. И вновь эти его штаны, с бесстыдно-выпуклым треугольником посередине. С треугольником? С пирамидкой, наверное! Она же выпуклая? Объемная! Господи, да что же это со мной?.. О чем я? Ненавижу Эрика. И Зойку ненавижу. И парня этого. Хотя нет, его не ненавижу.

— Катя... вы меня слышите? — Он целует меня в шею, и в этот момент я понимаю, что сейчас пойду за ним. Мне хорошо, мне хочется ощутить его пальцы на своем теле, под этой проклятой синтетической блузкой. И узнатьп, как он целуется. Меня так давно никто не целовал. Эрик... Если бы ты знал, что ты натворил, к чему привела твоя холодность, твое равнодушие.

Его губы на моих губах. Его... Эрика... Нет, Марка. Язык, прохладный и длинный, у меня во рту. И голова кружится так сильно.

Внезапно музыка заканчивается. Зажигается свет. Музыкантам нужна пауза, и они предлагают пятнадцатиминутный перерыв. И меня как ледяной водой окатывает. Я как бы вижу себя со стороны, практически висящей на руках привлекательного молодого мужика, одной рукой активно ласкающего мою шею, а другой — поглаживающего талию под проклятой синтетической блузкой. Поэтому и жар такой. Кожа к коже.

Я пьяна, и мне хочется секса. Мне, Кейт Лихтман, чопорной филологине, застегнутому на все пуговицы синему чулку, строгой матери и примерной жене, хочется вот этого вот блондина с крепким телом и наглыми манерами. Хочется прямо сейчас. Можно даже прямо здесь, под этот самый джаз, под этот рыдающий тромбон и стонущий саксофон.
Я впервые смотрю на Марка осмысленно. Язык заплетается.

— Извините... Извините. Вы меня неправильно поняли. Я... Я замужем. Извините.
Не дожидаясь ответа, я сбрасываю его руки с себя, спотыкаясь бегу к столику, хватаю сумку.
— Кать, куда? Куда, чумная? — Зойка игриво смотрит на меня, пытается удержать. — Он что, серый волк? Дракула? Покусал тебя?
— Зоя, я потом... Потом все объясню. Мне домой надо.

Не давая ей себя удержать, рвусь к выходу, выскакиваю на крыльцо. Она и не думала меня догонять, видимо.

Кружится голова, во рту пересохло. И за руль никак нельзя. Я ловлю такси, с трудом произношу домашний адрес и проваливаюсь в какую-то огромную бездонную дыру. Там мелькают контрабасы, кружатся саксофоны, полные негритянки отплясывают рэгги, и Марк исследует языком ямочку у меня на шее. А дальше ничего не помню.
------------------------------------------
Книгу целиком можно купить на "Амазоне" как в бумажном так и в электронном виде

Posts from This Journal by “Шелкопряд - главы” Tag

  • Шелкопряд. Глава 30

    Друзья, ну вот вы и дочитываете "Шелкопряд". Последняя глава. Я благодарна всем, кто терпеливо ждал субботы, чтобы прочитать новые главы.…

  • Шелкопряд. Глава 29

    Глава 29 — Вы извините нас. — Марица теребила подол своего сарафана, пальцы нервно собирали и снова расправляли ткань, а голос слегка дрожал. — Мы…

  • Шелкопряд . Глава 28

    Глава 28 — Пол, Пол, откуда ты тут? — сверху, из своей комнаты, с визгом несся Алекс, услышавший голоса. Выскочив в сад, он бросился к Полу, широко…