?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Шелкопряд. Главы 7-8

Глава 7

Все эти три дня, предшествовавшие возвращению Шанталь домой, меня мучило смутное, совершенно необъяснимое ощущение того, что со мной что-то не так. Ну как должна была бы вести себя нормальная женщина, желающая наладить отношения с мужем? Попыталась бы, скорее всего, вызвать его на разговор, возможно, повиниться или, наоборот, спровоцировать еще более серьезную ссору с целью последующего сладкого примирения. Так мне кажется, во всяком случае.

А мне было совершенно все равно. Сидит себе там наверху, запершись со своими книжками, и черт бы с ним. Еда в холодильнике есть, захочет — спустится, рубашки наглажены, носки стопочкой сложены в шкафу. До работы мы так или иначе добираемся порознь. А что там у него внутри происходит — не интересует меня ни капельки. Большой он мальчик уже, муж мой Эрик, авось сам разберется. Это же он затеял игру в молчанку. Вот пусть и выпутывается. А мне и так неплохо.

Зойке я предусмотрительно ничего не рассказывала. Да она бы и не поняла такого отношения и устроила бы мне очередную вариацию спектакля «муж должен быть один, и его надо ценить». Не просто надо — надобно! Так бы Эрик, наверное, сказал. Это ж надо, меня до судорог, до зубовного скрежета начали бесить все эти его старорусские словечки, весь лубочный пафос пополам с филологической любознательностью. Раньше я только посмеивалась над этими чудачествами. А в последнее время аж трясет.

Не столько от Эрика — я его и не вижу толком, только слышу, как они там с Алексом наверху возятся, сколько от всех этих бублично-пряничных атрибутов так и не зародившейся во мне «русскости». Накануне возвращения Шанталь из больницы в сердцах схватила тяжеленный самовар — особую гордость Эрика и собралась вышвырнуть в окно. В последний момент словно кто-то по плечу похлопал, руку задержал. И я вернулась к себе. Что это было, почему и как — не могу себе объяснить.

Меня как будто отключили на время или даже нет, не отключили, а просто поменяли начинку — вместо интеллигентного филолога Кейт Лихтман на свет вылезло истеричное существо, недоумок неопределенного возраста. И ведь Эрика-то рядом не было, вот что интересно! Показательные выступления, устраиваемые моей психикой прежде всего для него, проходили в отсутствие основного зрителя. Я была дома совершенно одна — Алекс в школе, Эрик — на работе.

Когда мы привезли Шанталь домой, атмосфера в семье постепенно разрядилась. Сперва мы начали перебрасываться дежурными фразами. Ты отвезешь ее завтра в больницу на осмотр? Конечно. Надо бы посоветоваться, где можно пройти реабилитацию. Поспрашиваешь там у своих коллег? У Дэвида сын в прошлом году ногу сломал на горнолыжном курорте. Так они потом, после того как гипс сняли, шесть недель провели в каком-то ортопедическом центре с тренажерами, специальными ваннами... не помню, где это было. Спросишь? Да, завтра же узнаю.

Постепенно диалоги начали расползаться и на другие темы, и как-то само собой получилось, что Эрик перестал дуться на меня и жизнь вошла в обычную колею. Лечение Шанталь было долгим и достаточно болезненным, но, как бы то ни было, руку мы восстановили. А вот наши с Эриком отношения... Что-то надломилось. Даже не знаю, что. Я пыталась копаться в себе, списывала все на накопившуюся усталость и мой скверный характер. Легче от этого не становилось. Эрик меня бесил. Бесил, и все тут.

И тут я получила новое письмо от Сафара. Оно пришло в тот день, когда мы с Зойкой решили первый раз в жизни сварить варенье. Понимаю, звучит смешно. Две сороколетние тетки, филолог и бывшая школьная учительница, а ныне — воспитатель, неплохие, в общем-то, хозяйки, замужние дамы, опять же... Наверное, можно было бы все свалить на блага канадской цивилизации. Ну не принято здесь варить варенье, собирать и самостоятельно мариновать грибы или закручивать банки с помидорами на зиму.
И дело не в том, что канадские женщины эмансипированы до крайности и не готовы проводить часы у плиты. Хотя и это тоже. Просто все разносолы можно по вполне доступным ценам купить в любом деревенском магазинчике, не говоря уже о городах покрупнее. Так что в Канаде мы с Зойкой совершенно не утруждали себя в этом плане. Другое дело, что половину жизни и я, и подруга прожили в России. Но вот не довелось научиться.

У Зойки мама всю жизнь пекла фирменный пирог с абрикосами — тот самый, на который она в свое время заманила молоденького фельдшера, ставшего впоследствии первым мужем. Это было ее коронное «блюдо к чаю». И варенье из абрикосов варила. Мои же родители всю жизнь считали, что девочку нужно как можно дольше ограждать от всяческих хозяйственных забот. Пусть ребенок лучше учится. Поэтому лет до пятнадцати я не знала даже о том, как пришить пуговицу. Какое уж тут варенье...
Зато варенье варила моя деревенская бабушка — малиновое, нежное, с пеночкой... Впрочем, об этом я уже рассказывала. Варенье бурлило на старенькой плите в огромных тазах, расписанных по краю трогательными пасторальными розочками. По летней кухоньке распространялся волшебный запах, заползавший в каждую щелочку, пробивавшийся через плохо подогнанные деревянные доски и чувствовавшийся в самых потаенных уголках двора...

Помню, я лежала на раскладушке с любимой книжкой того периода, «Графиня де Монсоро», и представляла себя главной героиней, Дианой де Меридор... Полуденное пекло не давало сосредоточиться, мысли все время куда-то ускользали, но я мужественно перелистывала страницу за страницей — уж очень хотелось наконец прочитать развязку. Было мне лет десять-одиннадцать. И только я мысленно примерила на себя бриллиантовую диадему и легким, изящным движением расправила воображаемые пышные юбки, как раздался грозный голос бабушки:
— Катька, ну совесть есть у тебя? Что за девка неуправляемая! А ну, иди сюда...

Прежде чем я успела ответить, бабушка уже подбежала ко мне. Хотя «подбежала» — не совсем правильное слово. Тяжело ей было бегать, с такими-то габаритами. Бабушка была глыбой. Женщиной-горой. Гренадерского роста и сибирской стати. Говорят, прадед был из поморов. Рукой бочку дубовую разбивал. А помер в канаве — замерз по пьяни. Лошадь, бедная, всю ночь простояла подле него, свалившегося с телеги прямо в овраг. Только поутру нашли. Лошадь выжила, а прадед помер...

— Что, бабушка? — пискнула я. В руке у бабушки была скалка. Ситуация не предвещала ничего хорошего.
— Это ты, что ль, шкрябала краюхой хлеба по тазу? Прокисло варенье-то. А там крошки внутри. Не иначе ты, зараза такая! Переваривать теперь надо. Кипятить заново.
У бабушки был непередаваемый деревенский говор с такими словечками, которых я в Москве сроду не слышала. Шкрябала краюхой хлеба...

— Я. Прости, бабуль. Мне хотелось попробовать.
Сейчас будет подзатыльник. Вот сейчас. Или скалкой заедет. Я инстинктивно сжимаюсь.
Но бабушка неожиданно наклоняется ко мне, заглядывает через плечо.

— Диана? Чё за Диана такая?
— Это Дюма. Который «Три мушкетера» написал. А это другая книжка. Про графиню одну. У нее была сложная история очень...
Я пытаюсь говорить быстро-быстро, скороговоркой, не давая бабушке вставить ни слова. Авось перестанет сердиться.
— Имя-то какое чудное. Надо же, Диана... Иностранское имя какое-то. Это ты, что ль, все уже прочитала? — Бабушка грузно усаживается на мою старенькую раскладушку, отчего ножки у той складываются, и мы обе оказываемся в траве.

— Умная ты, Катька, сил нет. Прямо диву даюсь, в кого ты такая? — Бабушка и не думает подниматься с земли, блаженно вытягивается во весь свой громадный рост. Я тоже валяюсь в травке и наслаждаюсь тем, что угроза столь близкого наказания миновала. — Явно не в мать! Та дура-дурой, даром что с образованием высшим. А ты девка умненькая, читающая.
— Я читать люблю. Особенно приключения. Еще знаешь какую книжку люблю? «Одиссея капитана Блада». Рафаэля Саббатини. Знашь такого? Это мы макулатуру в школе собирали и еще металлолом сдавали, и потом папа где-то по подписке купил.
— Металлолом — это хорошо. Стране помогать надо, — трактует по-своему бабушка. — Никак только не пойму, за каким лешим они тебя сюда в деревню ссылают на лето. Скучно тебе здесь, поди, со мной, бабкой неграмотной? Учиться тебе надо.
— Что ты, бабушка, совсем не скучно! — Я обнимаю ее за шею, прижимаюсь носом к плечу, остро пахнущему малиной и почему-то жареным луком. Должно быть, фартук, в котором бабушка готовит, впитал в себя столь разнообразные запахи...

— Ну пошли, ученая девица, посмотрим, что там с вареньем. Негоже долго засиживаться. Работа не ждет.
Бабушка, как все деревенские, была искренне уверена в том, что человек должен пахать от зари до зари. А праздно на травке валяться с книжечкой — это только буржуи могут себе позволить. Или маленькие московские девочки, которых занятые родители отправили в глухую деревню дышать свежим воздухом.
— Бабушка, ты научишь меня варить варенье?
— Господь с тобой, девонька! — Бабушка отмахивается от меня все той же скалкой. — С такой головой — только варенье варить. Иди читай про своих Диан и Саббатиней... или как там их. Варенье и без тебя сварят.
Вот так я однажды не научилась варить варенье. А потом как-то не до того было.

К чему я все это вспоминала сейчас? Вот ведь поток сознания.
А, к варенью. К тому, что мы с Зойкой не умеем варить варенье. И как-то жили мы совершенно спокойно без этого навыка долгие годы, но пару дней назад одна родительница привезла Зойке откуда-то два ведра вишни. Я так и не поняла, откуда и по какому поводу. Родители детсадовцев, с которыми лихо управляется моя подруга, Зойку очень любят. Говорят, у нее какая-то там своя методика преподавания. Она, для которой английский не родной, умудряется научить четырехлеток читать по слогам чуть ли не за месяц. И родители просто дерутся за то, чтобы определить детишек непременно в группу к Зое... Иногда и подарки приносят. Конфеты, вино. А тут вот вишня.

— Ну и что ты мне прикажешь делать с этими дарами природы? — верещала подруга в трубку в тот вечер. — Отказываться неловко вроде. От чистого сердца человек принес. А девать куда?
— Бойся данайцев, дары приносящих, — автоматически отвечаю я, занимаясь параллельно очень важным и ответственным делом. Выщипыванием бровей. Никогда у меня не получалось добиться идеально ровной линии. Никогда. Когда есть время, я иду в салон. Но сегодня уже опоздала, завтра тоже не выберусь, а через пару дней у меня важный коллоквиум, на котором будут коллеги из Ванкувера. И я не могу ходить, как Брежнев.
— Что, каких данайцев? Кать, ну тебя в баню. Не дави интеллектом, лучше придумай, что мне с этим урожаем делать. Пол сказал, что пусть они в следующий раз запчасти для «Трабанта» тащат. Он и список подготовит, и прейскурант.
— Пол у тебя молодец. Хозяйственный мужик. А... япона мама!
— Кать, ты чего орешь-то так? — голос Зойки звучит испуганно. Она всегда принимает близко к сердцу то, что со мной происходит. Настоящая подруга. Не то что я.
— Да кусок брови выхватила лишний. Буду ходить теперь, как рэперы. Знаешь, они брови выбривают в полосочку? Вот и мне так придется. У меня один такой студент есть. В штанах с мотней до пола, в бейсболке набекрень и с подбритыми бровями. При этом «Илиаду» на память цитирует только так. Заметь, я в Гомере совсем не специалист, и ко мне это отношения не имеет. Но не восхищаться не могу. Не понять мне эту молодежь.

— Кать, на хрена мне твоя «Илиада» и спущенные штаны твоего рэпера? — Зойка начинает терять терпение. — Фантазия разыгралась? Так у тебя вон мужик под боком. Странноватый маленько, но зато свой. Чего делать-то с вишней?
— Зой, ты всю душу вынешь, честное слово. Вези сюда свою вишню. Варенье варить будем.
— Есть! — радостно рапортует Зойка. — Через полчаса буду.

Не проходит и двадцати минут, как около нашего дома тормозит ее канареечная «Мазда». Это ж надо — машинку такого цвета выбрать! Но в этом вся Зойка. Она не может быть незаметной. Это касается всего — и машины, и внешнего вида, и манер. Вот и сейчас на ней белая, расшитая огромными маками хлопчатобумажная блузка в псевдоукраинском стиле, легкими, продуманно-случайными волнами ниспадающая с пышной груди, и узенькие, в облипку, ярко-голубые джинсы. Завершают образ ковбойские сапоги и по ведру с вишней в каждой руке. Пейзанка с Дикого Запада, ни дать ни взять.
Бедра полноваты, машинально отмечаю я. Даже для ее комплекции. Расползаться начала. Возраст, куда ж от него деваться. Меня тоже касается, между прочим. Но Зойка все равно прекрасна. Я бы не решилась так себя обтянуть, а ей — хоть бы хны.

— Принимай дары, Катюха!
Зойка передает мне ведро.
— Погоди, у тебя там в ящике что-то лежит. Достать?
— Иди достань. Ведро-то поставь второе, крестьянка.
Зойка оставляет мне второе ведро и снова идет к калитке. Там, с внешней стороны, прикручен почтовый ящик. Каждое утро почтальон на велосипеде объезжает свои владения и разбрасывает корреспонденцию. Обычно происходит это в одно и то же время, часов в восемь-девять утра. Странно, что я утром не заметила писем.

— Катюха, тут ребенок какой-то пишет тебе. Глянь! — Зойка с недоумением вертит в руках конверт. — Рисует еще что-то. Птичка, что ли? Ну да, птичка. Чайка. Это от кого ж?
— Дай сюда. — Я выхватываю у нее из рук конверт чуть быстрее, чем того требуют приличия. И почему-то краснею. Как в плохом фильме, ей-богу.
Так и есть. Сафар.
Распечатываю.

«Здравствуй Катя
У меня фсе хорошо. Я уже вполне выучыла испаньский. Говору фсе, что мне нада. Друг хозаина (которая говорит по таджыкскы), которая учыт миня чинить машыны, расказала мне фсе названия. Вечером после работы мы разбыраим маторы, миняем масло. Я уже знаю как фсе в машыне называется по-испаньски. И самая главная! Я пошла в школа учится на испанском! Очень трудно мне, но я учуся! Сдорово! Потомушта я потом смагу работать сдесь. Мне помогли уже пачти с документами!!!

Катя я еще выучу английский! И тогда буду работать и смагу купить свою афтомастерскую. Спасибо, что мошно тибе написать. Если смошишь -позвоны.Тел:... Сафар».

В письмо еще вложена фотография. Голый по пояс Сафар с каким-то рабочим инструментом не то для бурения, не то еще для чего-то. Одна рука его прижата ко рту, губы сложены трубочкой. Типа, воздушный поцелуй. И еще открыточка с видами вулкана и надписью «Привет с Тенерифе».
Торс ничего так. У нас в тренажерном зале таких нечасто увидишь. Тьфу, пошлятина какая... А чего ж сердце ухает так, а?
Это я себе, что ли, говорю? Сама с собой разговариваю?

— А чего ж сердце ухает так, а? А, мадам Лихтман? Я отсюда слышу.
Нет, это Зойка, уже успевшая из-за спины прочитать нехитрое послание Сафара и мгновенно сделавшая выводы.
— Хороший пацанчик. Рабочий такой. Эх, где мои семнадцать лет?..

— Цое, привет! Ты почтила нас свои присутствием? Как это шарман. Позволишь поухаживать за тобой? Чего желаешь? Чаю?
О! Теперь мизансцена выглядит вполне законченной. Все в сборе. На ступеньках дома появился любимый муж — свежевымытые волосы, сверкающая в предзакатных лучах солнца седая прядка, водолазка бирюзовая, читай —домашняя. Спортивные штаны и кеды.

А на носу — пенсне. Сегодня мы — Чехов. Почему нет, в конце концов?

Глава 8

— Так, ученый муж, отставить реверансы. Бери ведра и тащи к столу. Втроем мы часа за полтора управимся. — Зойка весело хлопает себя по туго обтянутым яркой джинсой бедрам. Что должен означать сей жест применительно к варке варенья — одному богу известно... — И принеси, пожалуйста, из кухни миски.

Эрик смотрит на подругу во все глаза. Не потому, что она командует. Это как раз совершенно обычное дело. Учительская привычка, от которой не так просто избавиться. Но сам факт того, что его, Эрика, филолога если не мирового, то уж определенно североамериканского значения, пытаются усадить чистить вишню, вызывает у него стойкое отторжение, граничащее с агрессией. А так как я в последнее время являюсь врагом по определению — мы живем в состоянии «ни мира, ни войны», то весь эмоциональный пыл выплескивается на Зойку.

— Цое, тебе доподлинно известно, что я не занимаюсь домашним хозяйством. Катерина тоже с недавних пор взяла моду делить домашние обязанности. А между тем, патриархальные устои... Если ты внимательно почитаешь Антошу Чехонте, а я надеюсь, ты знаешь, что именно так называли великого Чехова, то...

Договорить он не успевает. Зойка фурией подлетает к нему вплотную, так что он невольно отступает на шаг назад, кладет руку ему на плечо и практически шипит:
— Иди, дорогой, не утруждай себя. Полистай еще Лескова на досуге. Только потом не жалуйся и не удивляйся ничему, хорошо?
— Чему? — Эрик, кажется, понял, что перегнул палку, но уже поздно. Зойка все эти долгие недели была молчаливой свидетельницей нашего противостояния и, несмотря на твердое обещание не вмешиваться, видимо, все же не выдержала.

Она, конечно, очень странная. С одной стороны, бесконечные разговоры о том, что я не ценю мужа, порядочного и респектабельного господина, отличного семьянина и просто классного парня, а с другой... Зойка воспринимает меня как члена семьи. Здесь, в иммиграции, мы, как ни крути, одиноки. Оторваны от всего, что было близко дома, к чему мы привыкли и на чем выросли. Но у меня есть дети. А у Зойки — только Пол. И я.

— Чему не удивляться, Цое? — повторяет Эрик уже настойчивее. Аналитический ум ученого требует немедленного ответа на поставленный вопрос. Зойкина фраза таит в себе некую угрозу, которую Эрик недопонял.
— А ничему.

Зойка с вызовом смотрит на него сверху вниз, потом делает два шага назад, к стоящему недалеко от лестницы ведру. Зачерпывает пригоршню вишен и кидает в рот. — Катино терпение тоже небезгранично. Ты что думаешь, она будет до скончания дней терпеть твои патриархальные заскоки? Иди, читай книжки. Варенье мы и без тебя сварим. Шанталь сейчас так нужны витамины. А ты... Эх!

Последние фразы она произносит с набитым ртом. Резко наклоняется, берет еще ягод, сжимает их в ладошке, подносит к губам. По рукам течет вишневый сок, рваными брызгами летит на белую блузку, попадает в ложбинку между грудей, тонкой струйкой сбегает вниз.

— Твою же маму! — чертыхается подруга, с ужасом глядя на испорченную кофточку, и зачем-то обтирает той же рукой губы, отчего рот принимает вид окровавленно-хищный и невероятно порочный. Плохой знак, почему-то проносится в голове.

Я с негодованием смотрю на Эрика, невольного виновника всей ситуации, и просто столбенею. На нем надеты мягкие домашние спортивные брюки светло-серого цвета, отлично сочетающиеся с бирюзовой водолазкой. Эрик же всегда, даже дома, идеален. Светло-серый так подходит к бирюзовому... Я смотрю на эти брюки, на эти проклятые тренировочные штаны. В районе паха они вздыблены. Это не неудачный ракурс, не мои галлюцинации. Это самое настоящее возбуждение. Эрик, муж мой верный, бледный, как недавно виданные мной больничные стены в госпитале, где мы лечили Шанталь, испуганно смотрит на Зойку, одновременно пытаясь прикрыть руками... то самое...

И в этот момент мне становится понятен смысл выражения «смотреть как кролик на удава». Я смотрю на него именно так, не имея никаких сил оторвать взгляд от этого... этого... даже слова правильно не могу подобрать... срама? Да нет, какой тут срам?

Нормальная мужская реакция. Моего мужа Эрика. На мою подругу Зою. Которую Эрик сроду не воспринимал как женщину, постоянно твердя мне, что Зойка вульгарна и он вообще не понимает, что у нас может быть общего. У нас — это у утонченной, изысканной Кейт-Катерины, пусть и отрезавшей зачем-то русую косу, но все же оставшейся для него идеалом русской красавицы, и у слегка хабалистой, шумной, яркой Зойки.
Хабалистой, значит... А оно вон как получается. В голову лезет всякая мерзость. Значит, это не впервые. Значит, она ему нравится. Впрочем, что я, как в детском саду. Хочет он ее. Мужик хочет бабу. Чего тут такого? Поиграем в XIX век, муж мой Эрик? Где твоя хваленая респектабельность, где лоск и «почту за честь»? Вон оно как оборачивается. Сейчас из треников своих проклятых выпрыгнешь... Вот не было бы меня тут рядом, и что? А Зойка-то какова, а? Подруга, член семьи...

Я иду вразнос, уже не могу остановиться. Есть у меня такая идиотская черта. Богатое воображение называется. Я уже вижу Эрика, рвущего на ней эту проклятую белую блузку с вишневыми пятнами, и Зойкины полные ноги, обвивающие худощавый стан моего филологического мужа... Бред сивой кобылы... В жизни не видела, чтобы кто-то на ком-то рвал одежду. В дешевом немецком порно — да, а вот в жизни...
Но меня уже не удержать. А еще меня попрекает мальчишкой этим туркменским. Нет, таджикским, или кто он там. Сафаром. Хороший пацанчик, рабочий. Сердце ухает у мадам Лихтман. А у самой что ухает, пока муж на пузе под «Трабантом» ползает?

Это я рассказываю так долго. А на деле все заняло секунд тридцать. Зойка тоже увидела, конечно. Невозможно было не увидеть. Покраснела, охнула, отвернулась.

— Ребят, может, мы отложим варенье, а? Смотрите, как я себя изгваздала. Вот кулема. Эрик, прости, я погорячилась. Давайте я домой поеду, кофту отбеливать надо, иначе в помойку всё. Кать, я оставлю ягоды во дворе? Завтра утром приеду, ок?
И в этот момент меня переклинило. Не знаю, что тому виной. То ли напряжение последних месяцев, проблемы с рукой Шанталь и конфликты с мужем, то ли еще что-то. А может, письмо мальчика этого славного, Сафара. Или все вместе.

— Зоя, а поехали с нами летом на Тенерифе? Там такая красота, солнце, горы... Яхтинг, опять же... Мы же давно мечтали. Поедешь? Заодно и с Сафаром познакомишься.

Я не знаю, какого ответа ждала. Подсознательно, наверное, отказа. Или все же наоборот? Я провоцировала, я металась в своих собственных страхах, в силках придуманной мною же самой за эти несколько минут истории отношений между моим мужем и моей ближайшей подругой...

Моей ближайшей подругой. Это вообще нонсенс. Я сроду никого к себе близко не подпускала. Вот разве что Зойку. Теперь есть повод пожинать плоды. Где-то, на самом краю сознания, плескалась трезвая мысль. Что творишь, Катюха? От скуки бесишься? Слишком все хорошо и гладко, да? Вот и придумываешь себе страсти в стиле грошовых бульварных романов... Где-то она была, эта мысль. Но я ее уничтожила. Прогнала. Зачем? А шут его знает.

— Ну что, Зой, поехали?
— А поехали! — Зойка доверчиво распахнула глаза, хлопнула густо накрашенными ресницами с такой силой, что на коже остались черные точки. — У Пола все равно отпуск только в сентябре. А у меня еще две недели с прошлого года. С удовольствием!

Вот теперь у меня действительно что-то ухнуло. Мне хотелось доказательств. Больная мадам Лихтман. Маленькая, неуверенная в себе девочка Катя Соловьева... И муж ее Эрик. С хорошей, качественной эрекцией. Я уж не помню, когда видела у него такое. Ну разве что тогда, в машине, по дороге из больницы в тот день, когда оперировали Шанталь. Но в тот раз все плохо кончилось...

— Эрик, как тебе такая идея? — Я все никак не могла успокоиться.
— Отлично. Я — за, — буркнул муж и, резко развернувшись, ушел в дом. Сразу после его ухода, скомканно попрощавшись, уехала и Зойка. А я осталась сидеть в саду, вертя в руках письмо Сафара. Раздавленная, рефлексирующая, разгрызающая, как орехи, свои внутренние страхи с помощью идиотского плана, родившегося из случайно подсмотренной сценки. Мой муж, который захотел мою подругу на моих глазах. Теперь мы посмотрим, как он пройдет, наш семейный отпуск на Тенерифе...

В ту ночь мы попытались заняться любовью. Попытались. Но из этого ничего не вышло. Ни длительные, вымученно-затянутые ласки, ни мои приглушенные стоны, ни поцелуи — ничего не помогло. Опустила руку вниз, сжала... ничего. Обхватила ногами талию. Прижалась грудью, уткнулась носом в шею... Прикоснулась губами, провела языком... ноль... фараоны, наверное, живее. Вот так вот, муж мой Эрик. А всего-то и надо: вишневый сок — в ложбинку...

Промыкавшись с полчаса, мы оставили эти бесплодные попытки. Эрик отвернулся к стене и мгновенно выключился. Я же до утра так и не уснула. Ворочалась, крутилась, десять раз вставала — то воды попить, то в туалет, то покурить. Опять закурила... А ведь давала же себе слово, зарекалась, что больше никогда. Прикуривала, делала две-три затяжки, резко тушила сигарету, возвращалась в спальню, чтобы через пятнадцать минут снова прошлепать в сад с пачкой сигарет в одной руке и пепельницей в другой.

Под утро, когда начало светать, поняв, что теперь уже точно не заснуть, уселась в плетенное кресло-качалку слева от основного входа с чашкой зеленого чая. Было прохладно, трава только-только покрылась мелкими капельками росы, а дом в предрассветном, мучнистом тумане действительно напоминал барскую усадьбу середины XIX века.

Сквозь дымку, как через тонкую папиросную бумагу, проступали очертания верхнего балкончика с балясинами — пузатенькими столбиками, расположенными по периметру. Эрик в свое время очень гордился тем, что выучил такое сложное, специфическое слово, знакомое разве что архитекторам, и никогда не упускал возможности упомянуть об этом.

«Купив дом, мы сделали перепланировку и добавили несколько деталей. В частности, надстроили балкон с балясинами — именно такими, как было модно в царской России», — вещал он с пафосом. Фраза по-английски или по-французски, а слово «балясины» — по-русски.

Еще Эрик любит козырнуть эффектным словом «мезонин». Широким жестом показывает на выступающий балкон и, устремив вдаль затуманенный взор, сообщает всем желающим, что именно о таком балконе и о таком доме шла речь в знаменитом Чеховском «Доме с мезонином». А у нас все по Чехову!

Обычно все знакомые, не имеющие ни малейшего понятия ни об архитектурных стилях, ни о России как таковой, только уважительно цокают языком. Ай да Эрик Лихтман! Энциклопедически образованный человек, влюбленный в далекую, непонятную Россию.

Я не раз слышала от коллег, от близких и дальних приятелей о том, что Эрик намного более русский, чем я, даром что корни его в Швейцарии, а родиной своей он считает Канаду. Интересно, а можно ли так сказать — намного более русский? Где та шкала, по которой определяют интенсивность русскости? Здесь, в Канаде, достаточно большая русскоязычная община. Это и приехавшие по контракту программисты и инженеры, перетянувшие в благословенный западный рай жен и детей, бабушек и дедушек.

Это и студенты, въехавшие однажды, отучившиеся и не захотевшие возвращаться назад — такие же, как я. Как в старой песне поется. Как же там было-то? Над Канадой небо синее... над Канадой небо синее... чего-то там дальше, не помню. Хоть похоже на Россию, только все же не Россия. Как-то так. Не Россия, конечно. Тот же снег, те же просторы. Но спокойно, безопасно и очень комфортно.
Кого тут только нет...

Это и бесконечно огромное количество девушек и женщин, в основном украинок, попавших сюда самыми разнообразными путями и работающих нянями и гувернантками. Именно в них Зойка видит угрозу моему браку.

Зойка... Мысли опять возвращаются к увиденному накануне. Вот она берет эти вишенки, брызжет сок. Намеренно ли? Да нет, конечно же, нет. Она ж не сумасшедшая. Зойкины тряпки стоят немалых денег. Она не носит синтетику — если это блузка, то только лен или шелк, если джинсы — то не китайское барахло, а обязательно известная марка. Женщина ведь должна быть прежде всего привлекательной и желанной. Это девиз моей подруги. Ключевое слово —желанной. И если подвернется возможность лишний раз убедиться в том, что есть еще порох в пороховницах, то упускать ее никак нельзя. А Эрик просто повелся на примитивную женскую игру. Интересно, как далеко это могло бы зайти, не будь меня рядом?

Мне вдруг становится очень холодно, несмотря на обжигающе горячий чай и теплый плед в кресле. По телу бегут мурашки, волоски на руках вздыбливаются. Наверное, сейчас я похожа на кошку, ощетинившуюся в ночи, готовую к прыжку. К прыжку на кого? На мужа любимого, которого последнее время не переношу, но все равно цепляюсь и ревную, как в пятнадцать лет? На подружку верную?

В России была такая телевизионная игра «Что? Где? Когда?». Интересно, есть ли она сейчас? Давно не смотрю русское телевидение. Когда-то мы поставили тарелку, но Эрика увиденное шокировало — бесконечные развлекательные шоу, примитивный юмор, плотно попахивающий туалетными нечистотами, викторины и сериалы — это было совсем не то, что хотел видеть человек, самостоятельно прививший себе вкус к русской классической литературе. Эрик возмутился и предложил отключить русское телевидение. А мне было совершенно все равно.

Так вот, в той программе, в клубе знатоков был такой волчок. И по кругу бегала лошадка с наездником. Ведущий запускал волчок, и лошадка бежала круг за кругом, останавливаясь в какой-то момент в том или ином секторе. В каждом секторе был вопрос, на который игроки должны были дать правильный ответ.
Я сейчас себя чувствую этой лошадкой. Кто-то против моей воли запустил игрушку уверенной рукой, и я бегаю по кругу... раз-два... три. Проскакиваю мимо отдельных секторов, где разложены белые прямоугольнички.

Зойка. Эрик. Мой разваливающийся брак. Шанталь и ее рука. Наши сексуальные отношения. Точнее, их отсутствие. Снова Зойка... Будущий отпуск на Тенерифе...
А волчок все крутится и крутится. Лошадка бежит по кругу, не сбавляя темп вопреки всем законам физики, не делая пауз. Надо ее как-то остановить. Это же немыслимо, в течение многих часов прокручивать в голове незначительный эпизод, придумывать несуществующую историю, наращивать на нее детали, раздирать, расцарапывать себя изнутри.

Должно быть, я все же больна. Когда-то в университете, во время курса психологии, нам рассказывали о таком расстройстве психики. Когда мысли ходят по кругу. Мне, конечно, не вспомнить, как оно называется, но это именно то, что со мной поисходит.
Я же люблю его, мужа моего Эрика, отца моих детей и великолепного, надежного партнера, и одновременно бешусь, когда вижу все эти вилочки для лимончика, пенсне и бублики-баранки, все эти атрибуты стареющего эстетствующего помещика. Бешусь до побелевших костяшек пальцев, до зубовного скрежета.

И одновременно ревную. И к кому? К Зойке! К верной, преданной Зойке. А ведь еще есть и Пол. Пол, который совершенно никак не фигурировал в эфемерном, полубезумном мире, построенном в моих фантазиях. В мире, где Эрик и Зойка за моей спиной предавались страстной, порочной любви в брызгах вишневого сока... Добродушный увалень, обожающий свою яркую, сумасбродную супругу, слепо доверяющий ей, спокойный как сфинкс, очаровательно-медлительный Пол. Его-то куда девать?

— Катя, что ты здесь делаешь?! Я проснулся, а тебя нет.
Я аж вздрогнула. Прямо за моей спиной стоял Эрик. Теплые руки легли мне на плечи, по спине пробежали уже знакомые мурашки. Что-то много мурашек за одну ночь...
— Я тебя потерял. Почему ты не спишь? Ты опять курила?

Эрик обошел кресло, сел передо мной на корточки. Он был босиком, взъерошенный со сна, в одних боксерских трусах.

Обычно мой муж спит в пижаме. Обычно — это значит всегда. И без всяких «но». Потому что исключений в прямолинейном, составленном из параллельных прямых мире моего мужа не бывает. Параллельные прямые не пересекаются. И однажды заведенный порядок не может быть нарушен. В пижаме — значит, в пижаме. Потому что все помещики так делают. Не было во времена Толстого и Чехова боксерских трусов. А Эрик всегда в образе. Но после неудачного сексуального эксперимента сегодняшней ночью он, видимо, позабыл о том, как правильно. Натянул трусы и уснул. Интересно, его хоть чуть-чуть расстроило то, что у нас ничего не получилось?

— Катя? Да что с тобой?!
Длинная, многослойная фраза на французском, последовавшая затем, убедила меня в том, что Эрик взволнован. Взволнован не на шутку. Он серьезно опасается за мое душевное состояние. Я обижаюсь в последнее время чаще обычного, я устраиваю истерики безо всякого повода, я выгляжу бледной.
— Ты ее хочешь? — Я откинулась в кресле, закурила еще одну сигарету.
— Кого?!
— Зойку. Ты ее хотел, я знаю.

Эрик придвинулся поближе, положил одну руку мне на грудь, другой погладил по животу в районе пупка. От этого неожиданного прикосновения меня тряхнуло, как от разряда электрического тока. Мои постоянные спутники этой ночью, знакомые мурашки, похожие на маленьких быстрых сороконожек, побежали вниз, по направлению к бедрам.

— Ты ее хотел. Я видела. Когда она ела эти проклятые вишни. Эрик, я видела!
— Кейт, ты с ума сошла. Это просто реакция. Ничего больше. Мне неловко, мне даже стыдно. Я прошу прощения. Кейт... иди сюда...

Обе руки спустились вниз, к бедрам.
— Я тебе не верю. Как давно у вас это?
Он задрал мою ночную рубашку, провел тоненькую полосочку языком от пупка вниз. Дотронулся до складки в паху. Меня заколотило.
— Эрик, ответь!

Муж стащил меня с кресла, прямо в мокрую траву. Капли росы на спине и горячий язык на внутренней поверхности бедра создавали странные ощущения. Меня захлестывало желание, но мысль о том, что они... могли... черт, путается все...
— Ты ответишь мне или нет?
— Кейт, ты можешь помолчать две минуты?
Резкий толчок, потом еще один, мои ноги в траве, свалившийся с кресла плед, упругое тело мужа сверху, губы, касающиеся мочки уха, снова толчки, становящиеся все сильнее. Куда-то меня уносило... И даже мысль о Зойке наконец отошла на задний план, уступив место такому знакомому, такому желанному наслаждению.

Пальцы Эрика, капли пота в ямке на шее. Там очень нежная кожа, как у ребенка. Голова мужа, уткнувшаяся мне в плечо, седая прядка, толчки, толчки... Я полностью отдалась его ритму, даже дышала в унисон.
Волна накрыла совершенно неожиданно, пробежав по телу сверху вниз. Просто что-то оторвалось внутри и полетело, приобретая форму огромного светящегося шара. Шар пылал оранжевым и рассыпался на крошечные, неправильной формы кристаллы. Тонкие иголочки кололи тело и вызывали боль. Боль, приносящую удовольствие.

— Эрик! Эрик!
Муж приподнялся на руках, сделав последний, резкий толчок.
Мой гортанный всхлип, его резкий, шипящий выдох... И пустота. Как невесомость. И мокрая трава вокруг. И первые солнечные лучи. И красные пятна на моей руке. От Эриковых пальцев. И осторожный, прохладный поцелуй.

Так тоже бывает. А я и забыла совсем. И несет, несет куда-то...

------------------------------------------
Книгу целиком можно купить на "Амазоне" как в бумажном так и в электронном виде

Posts from This Journal by “Шелкопряд - главы” Tag

  • Шелкопряд. Глава 30

    Друзья, ну вот вы и дочитываете "Шелкопряд". Последняя глава. Я благодарна всем, кто терпеливо ждал субботы, чтобы прочитать новые главы.…

  • Шелкопряд. Глава 29

    Глава 29 — Вы извините нас. — Марица теребила подол своего сарафана, пальцы нервно собирали и снова расправляли ткань, а голос слегка дрожал. — Мы…

  • Шелкопряд . Глава 28

    Глава 28 — Пол, Пол, откуда ты тут? — сверху, из своей комнаты, с визгом несся Алекс, услышавший голоса. Выскочив в сад, он бросился к Полу, широко…

  • Шелкопряд. Глава 27

    Глава 27 Я высыпала на кровать остальные фотографии из конверта. Да, это действительно пленка из той испанской поездки Эрика. Коллеги-филологи,…

  • Шелкопряд. Глава 26

    Глава 26 В этот момент раздался звонок в дверь. Зойка открыла, и на пороге появились Сафар с Маликшером. — Зоя, простите за беспокойство. —…

  • Шелкопряд. Глава 25

    Глава 25 Наверное, в эротических фильмах все должно выглядеть по-другому. Он открывает дверь гостиничного номера, она тянет его к себе, трется…

  • Шелкопряд. Глава 24

    Глава 24 — Я никому ничего не рассказывала, — с раздражением бросила Марица, — Эрик, я устала, если честно, от всей этой истории. Твоя супруга…

  • Шелкопряд. Глава 23

    Глава 23 До дома мы добежали за десять минут. Когда я потом прокручивала в голове эти события, никак не могла понять, как нам удалось добраться так…

  • Шелкопряд. Глава 22

    Глава 22 Следующие несколько дней прошли тихо и незаметно. Вернувшись домой после встречи с Маликом, я застала мирно спящих детей — удивительно,…